Мы пять лет копили на кооперативную квартиру, но за три дня до оплаты муж тайком забрал все деньги. А когда правду узнала его мать, она сделала то, чего не ожидал никто.
Обои с блеклыми цветочками в прихожей повидали все. И тихий семейный уют, и шепот над бухгалтерской тетрадью глубокой ночью. Пять рублей отложили, на метро сэкономили, двадцать пять с квартальной премии — все в ту же заветную жестяную банку из-под индийского чая.
К весне 1986 года в этой банке лежало 4200 рублей. Цена их свободы. Сумма, от которой у обычного советского инженера кружилась голова, как от первого глотка шампанского. Оформление пая за двухкомнатную кооперативную квартиру в строящихся Черемушках было делом ближайших дней.
— Вадик, ты только представь: кухня — девять метров! — сказала Аня, крутясь перед зеркалом. — Нам больше не придется делить плиту с тетей Люсей. И балкон. Застеклим его, сколотим стеллаж и сложим туда все твои журналы, чтобы под ногами не путались.
Вадим сидел на табуретке, усердно ковыряя отверткой сломанный торшер.
— Да, Ань, кухня — великое дело. Заживем как люди!
Через три дня Аня пришла домой пораньше — отпустили по случаю предпраздничного дня. В сумке приятно тяжелели две заветные плоские баночки прибалтийских шпрот в масле, которые удалось купить. Она открыла платяной шкаф, чтобы спрятать деликатес, и машинально потянулась рукой к дальней полке за зимним пальто — туда, где за коробкой с новогодними игрушками стояла их чайная банка со слоном.
Банка стояла на месте. Но когда Аня взяла ее, рука взметнулась вверх слишком легко. Она открыла банку. Внутри лежала одинокая записка, написанная почерком Вадима: «Анечка, прости, так надо. Я все верну. Скоро все объясню». Мир вокруг Ани рухнул. Вадим пришел в семь. Он едва успел скинуть один ботинок, как в лицо ему прилетела пустая жестяная банка. Жесть обиженно звякнула о косяк.
— Где деньги? — тихо спросила Аня.
Она сидела на стуле посреди комнаты, скрестив руки на груди. В ее глазах была та пугающая пустота, за которой обычно следует ураган пятой категории. Вадим замер, удерживая равновесие на одной ноге. Он вздохнул, медленно опустил вторую ногу и закрыл за собой дверь.
— Аня, у мамы в деревне сгорел дом, понимаешь? Ночью! Замкнуло проводку на веранде — сгорело все! Крыша, пристройка, мебель! Она осталась в одних калошах и стеганой фуфайке соседей!
— И ты, конечно, не придумал ничего лучше, чем отдать наши деньги! — ее голос сорвался на фальцет. — Пять лет, Вадик! Мы пять лет не покупали мне сапоги. В отпуск ездили к твоим же родственникам в Рязань, потому что выкроить на поездку в Крым лишние сто рублей без ущерба для накоплений мы так и не смогли. Мы питались синими курами и минтаем!
— Но это моя мама, Аня! — Вадим сделал шаг вперед, протягивая к ней руки, но она резко отшатнулась. — Я не мог оставить ее на улице! Ей шестьдесят два, у нее сердце! Ей что, в землянке зимовать? Строительные материалы сейчас знаешь сколько стоят? Половину пришлось переплачивать за доставку и кирпич без очереди.
- А у меня спросить? Позвонить на работу, сказать: «Ань, так и так — у нас беда»? А ты пришел как крыса: вытащил все до копейки из шкафа и увез.
— Если бы я начал обсуждать, ты бы начала считать, сомневаться.
— Да, я бы считала! Потому что это кооператив, Вадим. Наша очередь подошла. Если мы не внесем пай до пятницы, нас выкинут из списков, и мы будем куковать в этой коммуналке до пенсии.
Они кричали еще час. Вспоминались все старые обиды: его детали от мопеда в коридоре, ее матушка, которая всегда смотрела на Вадима как на пустое место. В десять вечера Аня молча достала чемодан.
— Ты куда? — Вадим стоял у окна, нервно куря в форточку.
— К родителям. Подальше от тебя.
Дверь захлопнулась с такой силой, что с потолка посыпалась старая штукатурка.
А в деревне Марья Ивановна встречала утро. От некогда крепкого пятистенка остался только закопченный кирпичный фундамент да сиротливо торчащая печная труба, похожая на перст, указующий в серое небо. Мария Ивановна, крепкая старуха с лицом, похожим на печеное яблоко, сидела на перевернутом деревянном ящике возле уцелевшего сарая.
На ней были огромные мужские сапоги и та самая соседская фуфайка. Она пила чай из надбитой кружки, когда у калитки зашуршали шаги. На дорожке стоял Вадим. Вид у него был такой, словно по нему проехался гусеничный трактор.
— О, явился! Строитель коммунизма! — неласково отозвалась мать, даже не поднявшись. — Чего пришел посреди недели? Работу прогуливаешь?
— Мам, я материалы проверил. На следующей неделе бригаду пришлю. Начнут венцы класть, — глухо сказал Вадим, присаживаясь рядом на корточки.
Марья Ивановна внимательно посмотрела на сына. От ее проницательного взгляда никто не мог укрыться. А уж собственного сына она видела насквозь.
— Так, а ну-ка стой! Откуда бригада? Откуда кирпич, который вчера мужики на грузовике привезли? Ты где деньги взял, Вадька?
Вадим замялся, разглядывая свои покрытые деревенской пылью туфли.
— Ну, скопил… Премию дали… Да и вообще были сбережения.
— Не крути мне Вадя! — баба Марья стукнула кружкой по ящику так, что остатки чая выплеснулись на траву. — Какая премия? Тебе триста рублей в потолок могли выписать, а тут одних досок на полторы тысячи! Вы с Анькой на квартиру копили — я знаю, она мне прошлым летом хвасталась!
Вадим молчал.
— Ты что же это? — тихо произнесла Марья Ивановна. — Ты у жены родной деньги увел? Тайком?
— Мам, ну дом же сгорел! — взорвался Вадим. — Ты где жить собиралась? В сарае этом с курами?
— Да хоть бы и с курами! — старуха вскочила, подбоченившись. — Сарай крепкий, я бы сюда буржуйку поставила, до весны как-нибудь перекантовалась. Совхоз обещал погорельцам матпомощь к осени, лес по льготной цене. А ты… ты семью свою предал ради этих бревен! Где Аня?
— У матери своей! — буркнул Вадим.
— Тьфу на тебя! — Марья Ивановна в сердцах махнула рукой. — Инженер! Чертежи чертишь, интегралы свои считаешь, а в голове — опилки! Марш в машину!
— Куда?
— К теще твоей! Будем из тебя человека делать, если, конечно, нас там с лестницы не спустят.
Квартира Аниных родителей в Чертанове встретила гостей тишиной и запахом валерьянки. Дверь открыла сама Аня. Увидев мужа, она попыталась захлопнуть дверь, но Мария Ивановна проворно подставила носок своего огромного мужского сапога.
— Анечка, доченька, пусти старуху! — елейным голосом попросила свекровь. — Дорога дальняя, ноги не держат.
Аня отступила. Из кухни с грозным видом вышла ее мать — Галина Сергеевна.
— Здравствуйте, Марья Ивановна, — процедила Галина Сергеевна. — Не ожидали! А мы тут как раз обсуждаем бракоразводный процесс.
— И правильно обсуждаете! — неожиданно громко заявила Марья Ивановна, проходя в комнату и усаживаясь на диван прямо в фуфайке. — Я бы сама ему патлы повыдергивала! Да руки коротки! Вадька, встань у стенки и молчи — твоего слова тут никто не спрашивал.
Вадим послушно замер у серванта, чувствуя себя школьником, которого поймали за проступок. Аня села на стул напротив свекрови, удивленно приподняв брови. Такой диспозиции она не ожидала.
— Аня! — Марья Ивановна взяла невестку за руку. Рука у старухи была шершавая, как наждак, но теплая. — Этот пень мне ничего не сказал. Привез деньги, сунул председателю сельсовета, нанял грузовики. Я думала — касса взаимопомощи на заводе сработала или занял у кого. А он, оказывается, у собственной жены мечту украл.
— Мам, я для тебя же! — пискнул было Вадим.
— Цыц! — прикрикнула свекровь. — Для меня он! Мне, Ваденька, на старости лет три комнаты с удобствами не нужны. Мне бы печку, чтобы кости погреть, да огород под боком. А вот вам жить надо. Аня, ты меня знаешь: я баба простая. Я эти деньги назад заберу.
— Как вы их заберете? — подала голос Галина Сергеевна, немного сбавив тон. — Они же уже в материалах. Кирпич на дворе лежит.
— А вот так и заберу. Председателю нашему кирпич этот нужен — он дочке дачу строит. Я сегодня же обратно все перепишу. Лес совхозный заберем по квоте, пусть дольше, зато бесплатно. А бригаду я из местных алкашей соберу за три бидона браги. Они мне к осени такую избу срубят — лучше прежней будет.
Марья Ивановна повернулась к сыну и смерила его презрительным взглядом.
— А ты, умник, будешь каждую субботу и воскресенье мотаться ко мне на электричке. Сам, своими руками инженерными, будешь бревна таскать и стропила ставить вместо физкультуры, чтобы знал, как решение за спиной у жены принимать.
В комнате повисла пауза. Аня смотрела на свекровь, потом на Вадима. Тот стоял, опустив голову. И на его щеке явственно проступал пунцовый румянец стыда. Он действительно выглядел жалко — без своего привычного лоска, без уверенности, просто нашкодивший мальчишка, который хотел как лучше, а устроил скандал.
— Мария Ивановна, — тихо сказала Аня, — но ведь кооператив… Срок до пятницы. Если деньги возвращать через сельсовет, это же недели две займет: документы, акты. Мы все равно не успеем, нас вычеркнут.
Галина Сергеевна тяжело вздохнула и поправила фартук.
— Ладно, хватит тут драму устраивать, не театр! Насчет пятницы… Отец! — крикнула она вглубь квартиры. — А ну-ка иди сюда! Хорош за радиоприемником прятаться!
Из спальни медленно вышел Анин отец — Петр Николаевич, держа в руках сберкнижку.
— Вот, — задумчиво сказал он, аккуратно кладя книжку на стол. — Наш с матерью вклад. Там три тысячи. Думали на «Жигули» накопить к семидесятилетию.
— Да куда мне те «Жигули» с моим-то радикулитом? — махнула рукой Галина Сергеевна. — Берите под кооператив, а Вадька свой долг матери заберет из деревни и вернет нам. Без процентов, но чтоб до копейки.
Вадим поднял глаза — в них стояли самые настоящие слезы. — Петр Николаевич! Галина Сергеевна! Я все верну! Я на три ставки устроюсь, ночные дежурства возьму! — Нам твои ночные дежурства не нужны, — отрезала Аня, хотя губы ее уже предательски дрожали. — Нам нужно, чтобы ты разговаривать научился.
Пятница выдалась солнечной. В конторе жилищно-строительного кооператива пахло бумажной пылью и дешевым чаем. Пухлая женщина шлепнула жирную фиолетовую печать на квитанцию об оплате пая.
— Поздравляю, товарищи! Дом три, корпус два. Сдача госкомиссии в четвертом квартале. Вам ордер на заселение осенью.
Выйдя на улицу, Аня и Вадим остановились у автомата с газировкой. Вадим берег три копейки как зеницу ока, аккуратно опустил их в щель и протянул Ане стакан с двойным сиропом.
— Ну что, владычица девятиметровой кухни? — тихо спросил он. — Мир?
Аня сделала глоток, зажмурилась от бьющих в нос пузырьков и посмотрела на мужа. На его ладонях уже красовались свежие мозоли — след вчерашней вечерней поездки в деревню, где он до полуночи разгружал обратно тот самый кирпич.
— Мир, — сказала она. — Но учти: журналы твои на балконе будут лежать в строго определенном углу. И если я найду хоть один винтик в супе — уедешь строить дом к маме насовсем.
Вадим рассмеялся, обнял ее за плечи, и они пошли по тротуару в сторону метро.
Впереди была целая жизнь и три тысячи рублей долга теще, которые они, конечно же, отдадут. Потому что своя квартира — это святое.