Когда в наше старорусское село приезжают «за фольклором» студентки краевого пединститута, в роли неизменного гида выступает ушастый пенсионер Аверьянов. Во-первых, живёт рядом с автобусной остановкой. Во-вторых, вечно торчит за забором: зимой с лопатой, как снеговик, летом — с тяпкой, как чучело.
- Да у нас уж померли все бабуськи, которые помнили. Другие откажут - стесняются. Вот разве что соседка моя баба Катя, - и хитренько при этом улыбается, пощипывая клочковатые, янтарно-мутные от табака усы.
- А она не откажет?
- Баба Катя-то? Святая женщина, кротости голубиной. Маленько проставитесь - она красненькое уважает, это уж как водится, подзаправите — изобразит в лучшем виде. Давайте-ка провожу, - Аверьянов не отказывает себе в возможности ещё раз насладиться театром одного актёра — и каким театром! Репертуар всегда один — но каждый раз в яркой оригинальной трактовке.
Он не без удовольствия оставляет орудие труда, с готовностью возглавляет маленькое шествие. Идёт, посекундно оглядываясь, подпрыгивает при ходьбе: однажды что-то приколачивал, забыл, что стоит на табурете — и шагнул. Нога срослась плохо.
Кухня и горница у бабы Кати чистенькие, всегда свежевымытые и все в ярких подсолнухах: клеёнки на столах и на тумбочках, занавески, салфетки. За иконой — и за той натыканы искусственные подсолнухи. Включит лучистую электрическую лампочку под потолком: даже если на улице пасмурно и льёт дождь - в избе отовсюду улыбаются рыжие солнышки.
Да в их селе все женщины чистюли: у кого окна грязные или печка не белёная, или огород зарос — срам и позор. По преданию, местных лентяек сурово перевоспитывали: выводили в лес и садили голой задницей в муравейник. Аверьянов жалел, что обычай ушёл в прошлое: «И бабам на пользу, и мужикам лестно. Телевизоров-то тогда не было».
Если вы подумали, что баба Катя пьющая женщина — ошибаетесь. Сладкое красное винцо ей нужно чисто для настроения. Как полагается каждой уважающей себя певице, она сначала ломается. Заливается румянцем, машет руками: «Нашли артистку. Не в голосе нынче». Но после второй откашливается, строжеет, каменеет лицом. Начальную строку произносит речитативом, будто проверяя, пробуя себя. Так танцор не сразу выскакивает на сцену, чтобы закрутиться бесом, а разогревается, разминается мелким бережным, семенящим шажком, притопом и прихлопом.
- В Одессе много, много ресторанов,
На каждой улице есть там ресторан, - она плавно поводит вокруг круглыми, чешуйчатыми от возраста и солнца руками: приглашает полюбоваться простором и шикарностью жемчужины у моря.
- В Одессе много, много хулиганов,
В одном квартале жил их атаман.
Студентки переглядываются, понимая, что их ждёт отнюдь не народное творчество.
Название города баба Катя произносит через «е» - якобы местных жителей люто бесит иное звучание, и даже существует байка, что они невзлюбили Горбачёва именно за его селюковскую «Одэссу». С другой стороны, коренной одессит Утёсов говорил «Одэсса», а Марк Бернес в своих «Шаландах» пел через «е»... В общем, полная путаница, да в нашем рассказе это и не играет роли.
- У атамана ботиночки со скрипом,
У атамана белый чуб назад.
Баба Катя вскакивает, суёт руки в воображаемые карманы воображаемого пиджака, опасной, крадущейся босяцкой походкой перекатывается с пяточки на носок в мягких шерстяных носках. Неожиданно, несмотря на внушительные габариты, делает коленце: хлопает по бёдрам, исполняет выпад и грациозный подскок назад, с ударом пятки о пятку.
- У атамана голубые глазки,
И много смотрит на него девчат.
Понятно, что до них ему нет дела, ведь он «сам красив и молодой» и любит Катю, Катеньку, Катюшу, забавляясь только с ней одной. Тот факт, что баба Катя является тёзкой главной героини, накладывает на исполнительницу ответственность: она поводит плечом, опускает ресницы и едва заметно усмехается. Она ведь тоже была молодой, и кто знает, о кто знает, какие роковые тайны хранит бабкатина биография, какие лихие атаманы случались в её жизни.
- Но вот в Одессе появилась Лёлька,
Она ведь тоже красивая была:
У Лёльки косы чернее чёрной ночи,
У Лёльки тоже карие глаза.
В ход идёт воображаемая тяжёлая коса, которая поглаживается и перебрасывается через плечо - а так-то у бабы Кати мужской полубокс цвета «баклажан» в шестимесячном перманенте: знакомая городская парикмахерша ухитряется завивать её на самую мелкую коклюшку. Студентки уже давно выключили диктофоны и отложили ручки, заворожённые, сидят, слушают. Интрига нарастает:
И вот однажды, сидя в ресторане,
Она курила и вино пила,
- баба Катя с разбега седлает табурет, закидывает ножку на ножку, опрокидывает в рот пустую рюмку. Отводит от рта несуществующую «папироску», щурится льдистым взглядом сквозь выдуваемые «колечки» душистого дыма.
И вдруг схватила острый, острый ножик
И быстрым шагом к Кате подошла:
«Скажи ты, цыпа, ты табак не куришь,
Скажи ты, цыпа, ты вино не пьёшь.
Скажи: уступишь, уступишь атамана
Или живой отсюда не уйдёшь?»
Далее не обходится без душераздирающего индийско-бразильско-мексиканского «мыльного» штампа:
- А Катя смотрит на Лёльку с удивлением
И в ней сестру родную узнаёт:
«Скажи ты, Лёлька, где ты пропадала?
Тебя семья родная дома ждёт».
В общем, соперница юлит, намеренно забалтывает, уходит от ответа, явно хочет соскочить с обоюдоострой темы. А Лёльке рассусоливать некогда, находится в состоянии аффекта — ну и получает сеструха удар в грудь по самую рукоятку. Тут из туалета или куда он отлучался, появляется атаман. Мгновенно ориентируется в обстановке, стреляет из пистолета в коварную Лёльку... успевая получить смертельный удар тем же ножом. В общем, финита ля комедия, получите-распишитесь: бытовуха с тремя трупами.
И вот закрылись голубые глазки,
И вот закрылись карие глаза, - шёпотом заканчивает тётя Катя. Каждый раз, потрясённая, сидит на табурете, с болью плотно сжав губы: ей нужно время восстановиться, утихомирить тяжело вздымающуюся грудь. Отдышавшись, сообщает:
- Сильная вещь. Теперь уж так не напишут, - и промокает сухие глаза уголком фартука или платочком, который протягивают ей студентки.
***
- Аллёу! Бабушька Катья? Америка на проводе, Илон Маск беспокоит.
Баба Катя плюётся и отключает телефон, который разбудил её под утро — по американскому времени разгар дня, который совпадает с бессонницей и ночным обострением чувства юмора у лопоухого Аверьянова.
Бабу Катю и соседа связывают сложные отношения. У обоих избы стоят сильно на отшибе, обоих нечасто навещают городские дети и внуки: в клубничный сезон да на уборку картошки, да иногда на Новый год.
Аверьянов считает, что они ровесники, и не преминет лишний раз напомнить об этом. Баба Катя сердится и настаивает, что она моложе соседа на полтора года, но паспорт не показывает. Да вон зеркало лучше любого паспорта: Аверьянов старик, к тому же припадает на ногу, а она ещё хоть куда, «Лёльку» танцует.
По мнению бабы Кати, Аверьянов пустой никчёмный человек, язык во рту бренькает как язычок коровьего бубенца, только вводит в грех задиристыми, с петушиным наскоком, разговорами. С ним опасно сесть к телевизору: обязательно что-нибудь эдакое ляпнет, хоть стой хоть падай. Смотрят «Поле чудес», и он лениво-уверенно, с позёвыванием бросит:
- Да это вовсе не Якубович, а двойник его. Я еще молодой был — он своё колесо крутил.
Баба Катя отшатывается:
- Айда-ко!
- Они там в телевизоре все двойники, - скучает Аверьянов. - Мильярды получают, легко ли от таких денег по своей воле на пенсию уйти?
Не хочешь да поверишь: у соседа телефон, в нём окошко в мир. Из него, помимо сведений из жизни небожителей, он черпает разные незнакомые слова: рандомный, лайтовый, де-фло-ри-ро-вать.
Жуёт дешёвый съёмный протез, как старая лошадь - железные удила. Кажется, вот вот помашет мохнатыми ушами, отгоняя слепней. И снова принимается за своё:
- Вот ты, Катерина, чай шлычкаешь, а того не знаешь, что в это самое время крутишься со скоростью 460 метров в секунду. Что идентично 1600 кэмэ в час.
Ага, так и поверила, нашёл дуру. Тыща шестьсот! Это же какой страшенный ветер должен дуть, бошку оторвёт - а у бабы Кати вон панама на голове сидит плотно, и вокруг ни трава, ни деревья не качаются. Тут в автобусе едешь, высунешь голову в фортку — панамку сдует и гайморит заработаешь.
Аверьянов горячо разъяснял:
- Так мы, голова два уха, вместе с атмосферой крутимся и в форточки не высовываемся. Вместе с нами всё едет, как в автобусе.
Хм. В автобусе на тракте попробуй попей чай — вмиг выплеснется и обварит колени. А здесь вода в стакане не шелохнётся.
- Тяжело с тобой, Катерина. Ты в школе, вообще, училась?
До седьмого класса училась, потом устроилась в городе на рынке уборщицей (оттуда и привезла песню про Лёльку и голубые глазки). Потом вернулась, пошла в свекловодческую бригаду: нужно было маленьких братьев поднимать. Это Аверьянов на своём бригадирском посту ходил ручки в брючки, покрикивал на колхозниц.
В другой раз Аверьянов сидит над тем же телефоном, трясётся от смеха. На экранчике по вздыбленным, поставленным на попа рельсам несутся, орут люди: называется «американские горки». Смотришь — голова кружится и сердце ухает, не то что залезть и прокатиться. Бабе Кате миллион дай - не согласится.
- За миллион?! Ты подумай: на эти деньги крышу перестелешь. На забор останется. И на крыльцо. Мясные пироги будешь каждый день трескать.
- Ну если глаза завязать, - сдаётся баба Катя, не выдержав искушения.
Аверьянов, будто у него этот миллион в кармане, ставит условие:
- С завязанными глазами нельзя.
И баба Катя, тоже как будто у него миллион в кармане, поддаётся, втягивается, торгуется:
- Тазепам проглочу, две таблетки.
- И тазепам нельзя, - Аверьянов не пререкаем.
Тьфу ты. Опять хитрый сосед втянул её в пустопорожнее, бессмысленное чесание языком. Пристал, как банный лист к заднице.
- Грубая ты, Катерина. Ладно, я банный лист, а ты кто? А, Катерина, ты тогда кто выходишь?! - и хохочет.
Баба Катя ретируется, поражаясь, как легко в очередной раз попала в ловушку.
***
Некоторые сельчанки переехали на тёплое квартирование в город, а кое-кто и безвременно на кладбище, как бабкатина подружка Дуся. В Дусину пустующую избу нагрянула правнучка с компанией. Днём дрыхнут с задёрнутыми шторками — к ночи оживают как нечистая сила. Музыка, грохот — всех соловьёв распугали, прыгание через костёр, купание в пруду голышом, русалочий, сатанинский хохот, лилии рвут охапками. Старики дежурят на крылечках, боятся: не наделали бы пожар.
Ушлый Аверьянов всё про внучку разузнал: живёт в городе, не замужем, занимается кон-су-ма-цией.
- Тьфу, пакость какая, - плюётся баба Катя. - У Дуси, поди, косточки в гробу переворачиваются.
- А что, по-твоему, есть «кон-сумация»?
- И знать не хочу, язык марать.
- Эх, Катерина, каждый думает в меру своей испорченности. Вот ты втихаря самогон гонишь? Я к тебе на майские или на ноябрьские прихожу угоститься не с пустыми руками: рыбки приношу, вяленого мясца. А ты в стакан подливаешь и давай ныть: лестницу подправь, мешки перетаскай, курицу зарежь, то-сё. Забалтываешь, раскручиваешь меня, пока я пьяный, добрый. Ты и есть самая настоящая консуматорша. Я ведь тебе в пять раз больше по хозяйству сделаю, дешевле в магазине «беленькую» купить.
- Сравнил. С покупной похмел, а у меня как слезинка: на трёх перегонках, на ореховых скорлупках.
***
Однажды они стали свидетелями, как внучка и два парня тащили к мусорному контейнеру свёрнутый в рулон огромный ковёр. В тот же вечер ковёр этот был увезён бабой Катей на тачке (тяжёлый, зараза!), развёрнут на травке во дворе и тщательно осмотрен. Стелить его в избе она не собиралась: во-первых, уважала голые деревянные половицы, потому что чихала, пылесборник ей был не нужен. В-вторых, был весь вывожен бог знает в чём, в расплывшихся липких, чёрных пятнах.
Она его просто собралась порезать на длинные полосы сантиметров по сорок шириной — огородники знают, для чего. Протяни такие дорожки между грядками — сухо, чистенько, не надо покупной тротуарной плитки. На зиму высуши, скатай - весной стели обратно. Куда с добром, на пять лет за глаза хватит.
Аверьянов, вытянув тощую шею, из-за забора с тревогой наблюдал за её действиями, всё больше приходил в волнение.
- Катерина, неладное ты затеяла.
Если бы баба Катя читала Ильфа и Петрова, отшила бы заготовленной фразой, что-нибудь вроде: «Иди, иди себе, убогий. Я по пятницам не подаю». А так просто молча показала ему кукиш. Повернулась необъятным задом и снова склонилась над ковром: примериваясь, щёлкала большими садовыми ножницами.
Аверьянов засуетился, отодвинул тайную доску на гвозде и проник в соседский двор.
- Чего припёрся?
- Я-то ничего, свидетелем буду. А вот ты соучастницей и укрывательницей пойдёшь.
- Бреши больше!
Аверьянов оглянулся, перешёл на шёпот:
- Заметила, в последнее время в Дусиной избе тихо? Вся компашка дёру дала, пыль столбом?
- Но? - насторожилась баба Катя.
- Не нокай, не запрягла. На ковре пятна-то видела? Кровь это. Явно у них смертоубийство приключилось. Замочили кого-то из своих - девок, поди, не поделили. В ковёр завернули, в лесок труп вывезли, прикопали, а ковёр того...
Баба Катя охнула, отбросила ножницы, схватилась за грудь. Чуяло её бедное сердце.
- Поздно, Катерина. Ковёр — вещдок, ты его весь заляпала своими отпечатками и ДНК. Хоть хлоркой драй — бесполезно. Нынче у них такой приборчик имеется: хоп — и кровь проявится, как ни замывай. Называется - лазер.
Долго баба Катя умасливала Аверьянова выручить по-соседски, в ход пошёл тот же самогон. Сосед отбивался: «За недоносительство тоже статью могут пришить. Не хочется чалиться на старости лет». Всё-таки сжалился, нехотя помог — и делом, и советом. Во-первых, велел с себя всё, до трусов, сжечь в бочке, в которой ветки сжигала: и халат, и тапочки, даже передник. Самой сходить в баню, помыться в трёх водах, пошоркаться до скрипа. А ковёр, так и быть, он уволочёт под покровом ночи к мусорке обратно. И на допросе в ментовке из него слова не выдавят даже под пыткой. Швейцарский банк, могила. Он не стукач какой-нибудь. Есть честное купеческое слово, а есть золотое соседское.
Через село проходила федеральная трасса, часто случались аварии. При каждой сирене и проносящихся красно-синих огнях баба Катя обмирала и бросалась к иконе, просила заступничества. Но прошел месяц, другой — и она успокоилась: вроде, пронесло. Ковёр давно увезли вместе с мусором, туда ему и дорога.
А как-то зашла к соседу домой, и нечто до боли знакомое привлекло её внимание. Ковёр своей персоной, вольно распластанный на всю залу и придававший богатый городской вид убогому аверьяновскому жилью! Отчищенный, разве кое-где пятнышки остались, но не заметно на пёстрых узорах. Вот гад, вот чёрт хромоногий!
- Дак, это, - заюлил Аверьянов. - Я, пока на мусорку тащил, приметил: осы больно к ковру липли, прямо роем гудели. Понюхал, палец послюнявил, облизнул — варенье! Ей богу, варенье, вишнёвое! Хотел тебе сказать — да ты не в адеквате находилась, среагировала бы болезненно.
- Я бы тебе среагировала болезненно дрыном по лбу! - баба Катя повернулась и вышла, хлопнув дверью. Не будешь же за ковёр драться. И мучилась по дороге: как это у него снова вышло обвести её вокруг пальца?!
***
Когда баба Катя была молоденькой (не было сорока), пошла за дёрном в лес и увидела на поляне ёлочку. Сизая, дымчатая как голубичка, аккуратная как игрушка, пушистая — ути моя холёсенькая, прямо зацеловала бы, затискала. Выкопала с комом земли, посадила на углу между своей и аверьяновской избой. Поливала, рыхлила, палочкой подпирала. Ёлочке место приглянулось, пошла в рост и вымахала в могучую красавицу: не стыдно такую отдать в Кремль.
Баба Катя никуда отдавать не собиралась: это была её подружка. Ель лечила бабкатину аллергию полезными смолистыми парами, ночью качалась-убаюкивала, делила одинокую бабью тоску, днём давала густую тень. Вот эта тень не нравилась Аверьянову, и он начал заводить научные разговоры о пользе ультрафиолета и витамина Д, о выработке посредством солнечных лучей вещества серотонина, якобы особенно необходимого в пожилом пессимистическом возрасте.
Наука не произвела впечатление, тогда Аверьянов обратился к суевериям и народным приметам.
- Слушай сюда, Катерина. Ель — дерево скорби, кладбищенская слава у неё. Энергетика тяжёлая, отрицательная, не зря из еловых веток плетут похоронные венки. По народному поверью, когда ель вырастет выше крыши, хозяин помрёт.
На что учёная баба Катя гнала его прочь частушкой, которую ещё мама певала в хрущёвские времена:
- Ты у нас таперья,
Как Лаврентий Берия,
Вышел из доверия.
Аверьянов не сдавался, вслух зачитывал из телефона, что корни ели разрастаются горизонтально на десятки метров, могут проникать в микротрещины близлежащих фундаментов и постепенно их разрушить.
Мнительная баба Катя стала плохо спать. Представляла, как в это самое время еловые корни бесшумно змеями обвивают старенький фундамент, ищут выемки, вышелушивают бетон, гнездятся, как кренится избушка… И вот уже ель не подружка ей, а враг номер один.
Вызвонили альпиниста из города. Тот приехал, обошёл вокруг и огорошил: «Пилить не имею права. Езжайте в охрану природы, вам всё объяснят».
Там сидели такие же аверьяновы: кручу верчу, обманут хочу.
- Дерево это не ваше, а собственность муниципалитета, так как находится на муниципальной земле.
- Как не моё? Я его посадила, вырастила - и не моё?! - поразилась баба Катя. Она рассуждала как домостроевец и абьюзер Тарас Бульба: «Я тебя породил — я тебя и убью».
- Ну, срубИте на Новый год городским ребятишкам на радость, - стала просить она. - Видела я на площади ваши кривобокие ёлки, срамота: три ветки, да и те привязанные. Она у меня вон какая пышная красавица. Я много за ёлочку не прошу, тыщ пять дадите…
Оказалось, не то что ей заплатят — самой бы не пришлось раскошеливаться.
- По новогодним ёлкам у нас многолетний договор с лесхозом. И по дровам тоже. Вот мы в реестр вашу красавицу внесли, отныне она является частью районного природного ландшафта и имеет экологическую ценность. Тем более она голубая. Теперь вы в ответе: чтобы ни один волос, в смысле, ни одна ветка с неё не упала. Иначе штраф и даже уголовный срок.
Господи, господи, что делается! Тут днём и ночью лесовозы в Китай вековые ели вывозят — и ничего...
Аверьянов заикнулся насчёт фундамента. Но и тут их ждала канитель: нужно писать заявление в департамент, вызывать специального человека - арбориста. Он обследует, определит статус дерева и его потенциальную опасность. Дальше: сделать выписку из ЕГРН, заказать экспертизу, при благоприятном решении оплатить экологический сбор, получить порубочный билет…
И за каждой бумажкой ездить в город - без штанов останешься.
***
Дома, оглушённые, отмылись от дорожной пыли, напились чаю с городским батоном, маленько пришли в себя. Вышли на лавочку обсудить ситуацию — ель покойно шумела над их головами, будто не чувствовала своей вины. Баба Катя была так расстроена, что даже не ругалась и не отмахивалась от вонючего аверьяновского табака. Он предложил хитрость: подрубить корни со стороны их домов, ёлка и не заметит. Ёлка не заметит, а если заявится этот, как его… ар-бо-рист (слово-то какое неприличное)? Потащит в суд...
Даже у безбашенного Аверьянова в крови от прадедов, что ли, на генном уровне передались вековые трепет и оторопь, и даже состояние паралича перед властью, пусть даже самой маленькой. Вроде живые люди перед тобой и балакают на человеческом — а смотрят пустыми глазницами, мёртвым распухшим языком говорят мёртвые слова. Жуть!
Снова сидели, молчали.
- Давай спой, что ли, про Лёльку, про голубые глазки, - это Аверьянов.
- Давай, - баба Катя была сегодня непривычно покладиста. Но вместо Лёльки само собой вспомнилось мамино, полузабытое, задумчивое, негромкое:
- Калина в овраге, малина в садочке,
Мать ждала со службы свово сыночка.
По лицу бабы Кати забродили голубые тени: она ещё здесь, но уже где-то далеко-далеко.
Вот приехал сына раннею весною, Раннею весною, с молодой женою.
- Ох здравствуйте, мамаша,
Рады ли вы мною?
Рады ли вы мною, молодой женою?
С каждой строкой она будто молодела, глаза увлажнялись, темнели. Аверьянов поглядывал, поглаживал усы: в молодости льняные, как и лихой чуб назад, и глазки были не моргающие и блёклые, а ясные как небушко, и ноги крепкие и сильные: что в работе, что в пляске, и много сохло по нему девчат — это правда. И только чернокосая, черноокая неприступная гордячка Катерина павой проплывала мимо, бровью не вела.
- Рада я, сыночек, рада я тобою,
Только я не рада молодой женою.
Баба Катя едва заметно, с мукой раскачивается в такт песне: тут не требуется суетиться, играть и манипулировать лицом и телом.
Посадили сына за новый столочек,
Нелюбу невестку — в тёмный уголочек.
Налили сыночку вина с винограду,
Нелюбой невестке — зелёного яду.
Аверьянов спохватывается, вступает дребезжащим, блеющим тенором:
- Давай выпьем, милка, мы по половинке,
Пускай нас зароют в одной могилке.
Баба Катя ревниво укорачивает, оттесняет его, ведёт доминирующую женскую партию:
- Схоронили сына во саду зелёном,
Невестку в овраге во сыром, глубоком.
Зарыли сына под сладкой малиной,
Молодую жёнку под горькой калиной.
Голоса бабы Кати и Аверьянова сливаются сильно, торжествующе:
- Калина с малиной срослися-сплелися,
Знать, мои дитятки крепко слюбилися!
В вечернем сыром воздухе тает, тускнеет песенное эхо. Оба думают в эту минуту о внуках. О том, чтобы в их жизни всё было ясно и чтобы не травили, не укладывали их в могилки злые силы.
Баба Катя сморкается в передник: «Так, бедные, головки повесили и пошли на смерть, как овечки бессловесные». И ель по-женски участливо покачивает, кивает, шумит широкой кроной.