Сын с размаху опустил тяжелый пластиковый пакет из «Пятёрочки» на шаткий деревянный стол веранды. Доски жалобно скрипнули. Внутри пакета глухо стукнулись банки с тушенкой, шуршала дешевая лапша и пачка рафинада. Май в этом году выдался ледяным, ветер загонял мелкий колючий дождь прямо под крышу крыльца.
— Мам, я буквально на пять минут, — Максим даже не заглушил двигатель своей машины, оставленной у хлипкой калитки. Он переминался с ноги на ногу в чистых городских кроссовках, стараясь не наступать в раскисшую дачную грязь. — Продукты на неделю привез. Там пельмени, консервы. Извини, задерживаться не могу, у нас на работе завал, шеф лютует.
Я молча смотрела на этот пакет. Двенадцать лет прошло с тех пор, как не стало мужа, и все эти годы я жила только для Максима. Оплачивала репетиторов, тянула его университет, отказывала себе в новой зимней куртке, чтобы купить ему первый ноутбук. Два миллиона рублей — все свои сбережения, отложенные на старость, — я отдала ему три года назад на «развитие бизнеса», который прогорел через восемь месяцев. А теперь он привез мне самые дешевые макароны, словно бездомной собаке, которую вывезли за город, чтобы не мешалась в квартире.
Четыре раза за эту весну он обещал приехать в выходные, чтобы починить протекающую крышу над летней кухней. Четыре раза находил отговорки: то друзья, то устал, то срочная командировка.
— Максим, у меня таблетки от давления заканчиваются, — я плотнее запахнула старую вязаную кофту, чувствуя, как сырость пробирается под кожу.
— В следующий раз привезу, мам. Точно привезу. — Он отвёл глаза, похлопал себя по карманам куртки. — Всё, я полетел. Не мерзни тут, печку топи.
Он развернулся и быстро пошел к машине. Я начала разбирать пакет, вытаскивая холодные пачки. На дне, под пачкой гречки, лежал смятый чек. Видимо, бросил по привычке, сгребая продукты с кассы. Я развернула бумажку. В списке значились не только мои пельмени и хлеб. Там был дорогой сыр с плесенью, бутылка вина за три тысячи, охлажденная форель и женские гигиенические прокладки. Сумма внизу чека переваливала за восемь тысяч. Мне он привез еды на девятьсот рублей.
Машина зашуршала шинами по гравию и скрылась за поворотом. Я сунула чек в карман кофты. Ветер хлопнул неплотно закрытой дверцей парника.
Документы мы оформляли в феврале. В тот день в МФЦ было душно, пахло мокрой шерстью от пуховиков и дешевым кофе из автомата. Мы сидели на жестких металлических стульях, ожидая свою очередь к окну номер четырнадцать.
Максим тогда был непривычно заботлив. Он сам взял талончик, сам купил мне чай в пластиковом стаканчике, придерживал за локоть, когда мы поднимались по ступенькам.
— Мам, ну давай честно, — говорил он, глядя мне прямо в глаза своим открытым, ясным взглядом. В такие моменты он был точной копией своего отца. — Тебе же тяжело одной убирать эту огромную трешку. Квартплата бешеная, окна мыть — целый подвиг для тебя. А на даче воздух, тишина. Ты же сама всегда говорила, что хочешь на пенсии землю копать, цветы сажать. Я же о тебе забочусь, давление твое побережем от городской суеты.
Я грела руки о бумажный стаканчик. Квартира, доставшаяся мне от родителей, была большой, в хорошем районе. Я действительно уставала от городского шума. И мне было стыдно признаться даже самой себе, что я просто боюсь остаться ненужной. Боюсь, что если откажу, он обидится, отдалится, назовет эгоисткой.
— Мне ведь фундамент нужен, мам, — продолжал он мягко. — Я мужчина, мне семью строить пора. А куда я жену приведу? На съемную? Мы там ремонт сделаем, я тебе на даче все условия обеспечу, котел новый поставим.
Это звучало так разумно, так по-взрослому. Я гордилась тем, что воспитала мужчину, который думает о будущем. Когда на табло загорелся наш номер, я встала, подошла к окошку и недрогнувшей рукой подписала договор дарения. Квартира полностью перешла в его собственность. В марте я собрала свои вещи, вызвала грузовое такси и уехала на дачу. Максим обещал приехать через неделю и начать делать ремонт в летнем домике. Но ни нового котла, ни ремонта я так и не дождалась.
В среду утром у меня закололо в груди. Старый тонометр показал верхнее давление сто шестьдесят. Терпеть и ждать выходных не было смысла, поэтому я надела теплое пальто, заперла дачный дом и пошла на станцию.
Электричка тащилась долго, останавливаясь у каждого столба. Вагоны были полупустыми, пахло мокрым железом и застарелым табаком из тамбура. За окном мелькали серые заборы и голые деревья. Всю дорогу я смотрела на проплывающий мимо пейзаж и думала только о том, что в городе зайду в аптеку, куплю нормальных продуктов и, может быть, загляну к Максиму. Просто проверю, как он там. У меня остался свой комплект ключей от квартиры. Я не собиралась его беспокоить, просто хотела взять теплый плед из шкафа в коридоре — ночи на даче стали совсем невыносимыми.
В поликлинике я просидела два часа. Врач выписал рецепт, поцокал языком, посоветовал меньше нервничать. Выйдя на улицу, я посмотрела на часы. Половина второго. Максим в это время всегда на работе, в своем офисе.
Я доехала на автобусе до своего старого района. Знакомый двор, знакомые лавочки. Двенадцатиэтажный панельный дом стоял серым монолитом на фоне затянутого тучами неба. Я зашла в подъезд, вызвала лифт. Кабина со скрежетом поползла на седьмой этаж.
Стоя перед знакомой металлической дверью, я на секунду замерла. Внутри шевельнулось неприятное, липкое чувство вины. Нельзя приходить без звонка. Это теперь его дом. А вдруг он там? Вдруг я помешаю? Я уже хотела развернуться и уйти, но вспомнила холод дачной спальни и достала ключи из сумки.
Один оборот, второй. Замок щелкнул. Я толкнула дверь.
Запах ударил в лицо мгновенно — густой, сладковатый аромат чужих духов, похожий на расплавленную карамель с ванилью. В прихожей было тепло. Мерно гудел старый холодильник на кухне — звук, который я слушала двадцать лет. Моя рука рефлекторно потянулась к выключателю, и пальцы нащупали шершавый край оторванных обоев. Я так и не успела их подклеить перед отъездом. В этот момент в голове пронеслась абсолютно пустая, стеклянная мысль: «Надо не забыть купить соль. Крупную, для засолки».
Я опустила взгляд. На коврике стояли мужские ботинки Максима. А рядом с ними — изящные женские туфли на тонком каблуке. С вешалки свисало чужое бежевое пальто.
Из кухни доносились голоса.
— Ну и долго мы будем так прятаться? — женский голос был капризным, тягучим. Звенела ложечка о стенки чашки. — Олег завтра возвращается из Питера. Мне нужно быть дома до вечера.
— Даш, ну потерпи, — это был голос моего сына. Спокойный, расслабленный. — Я же не виноват, что твой муж вечно всё контролирует. Зато здесь нас никто не найдет. Мы тут полные хозяева.
— А твоя? Не припрется?
— Мать-то? Да ты смеешься. Она на даче сидит, землю ковыряет. У нее там рассада, ей не до города. К тому же ключи она не берет, боится меня лишний раз побеспокоить. Всё нормально, пей кофе.
Я шагнула вперед. Половица под линолеумом скрипнула. Голоса на кухне резко оборвались.
Я встала в дверном проеме. На моей кухне, за моим столом сидела молодая женщина с ухоженными светлыми волосами. На ней был шелковый халат — тот самый, который я дарила Максиму на Новый год, только он был ей велик и сползал с плеча. Максим сидел напротив, в домашних штанах, с чашкой в руках.
Увидев меня, женщина охнула и инстинктивно запахнула халат. Максим побледнел, медленно поставил чашку на стол. Дно стукнуло о блюдце.
— Мам? — его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Лицо стало жестким, чужим. — Ты почему без звонка?
Я смотрела на него, потом перевела взгляд на женщину. Дарья. Жена его бывшего начальника Олега. Я видела её фотографии в социальных сетях. Замужняя женщина, к которой он привел меня в дом, пока её муж в командировке.
— Я за пледом приехала, — мой голос прозвучал сухо и ровно. Ни слез, ни крика. Руки онемели, словно их обложили льдом.
— Мам, выйди в коридор, — Максим встал, загораживая собой Дарью. Он больше не оправдывался. В его позе читалась раздраженная уверенность хозяина. — Это теперь моя квартира. Ты сама документы подписала. У меня своя жизнь. Я не обязан перед тобой отчитываться, кого я сюда привожу. Тебе на даче полезнее, там свежий воздух, а мы тут молодые, нам пространство нужно.
Я не стала ничего отвечать. Развернулась, вышла в коридор, аккуратно прикрыла за собой дверь кухни. Достала из шкафа старый шерстяной плед, сунула его в пакет. Обулась, вышла на лестничную клетку и закрыла дверь на два оборота.
На улице начался мелкий дождь. Я шла по мокрому асфальту к автобусной остановке, чувствуя, как с каждым шагом ледяное онемение внутри сменяется странной, звенящей ясностью. Я больше не боялась обидеть сына. Я больше не боялась быть плохой матерью. Того мальчика, ради которого я отдавала последние деньги и отказывалась от своей жизни, больше не существовало. Был взрослый, расчетливый мужчина, который забрал квартиру и поселил там чужую жену, отправив меня доживать век в сырой сарай.
Я не поехала на вокзал. Вместо этого я открыла в телефоне карту и нашла ближайшее агентство недвижимости. Риелтор, приятная женщина моего возраста, приняла меня сразу. Я положила на стол документы на дачный участок — единственное, что осталось оформленным на мое имя. Участок был хороший, близко к городу.
— Продаем, — сказала я, подписывая договор на оказание услуг. — Срочно. Цену ставьте чуть ниже рынка.
Затем я дошла до отделения банка и сняла остаток денег с пенсионного счета. На эти средства я сняла крошечную однокомнатную квартиру на другом конце города, заплатив за два месяца вперед — сорок пять тысяч рублей за каждый.
Вечером я сидела на чужой кухне. За окном шумел незнакомый проспект. Я достала телефон, зашла в контакты, нашла номер Максима и внесла его в черный список. Затем вытащила сим-карту и сломала её пополам.
Квартира стала его собственностью. Дача скоро будет продана. Больше жертв не будет.