Часть первая
Где деньги, Зин?
— Слышь, Серёг, ты меня за идиотку-то не держи, ладно? — Ленка шмякнула банковской выпиской об стол так, что кружка с недопитым чаем подпрыгнула. — Третий раз за вечер проверяю. Циферки-то не пляшут, заразы. Минус сорок три косаря. У тебя совесть вообще есть или она у тебя ампутирована за ненадобностью?
Серёга замер у холодильника с котлетой в руке. Котлета была холодная, прямо из кастрюли, жирная, вкусная. Но сейчас он смотрел на неё так, будто это не котлета, а граната с выдернутой чекой. Глаза у него забегали, как мыши при включенном свете. Он шумно втянул воздух, собираясь с духом, и наконец выпалил, глядя куда-то в район батареи:
— Лен, ну тут такое дело... Ты только не кипятись, а? Коляну подгорело. Конкретно. Реальные пацаны из микрозаймов на него вышли, номера на подъезде побили, на работу звонили. Ему кровь из носу стольник надо сегодня до вечера, иначе считай — кранты. Не люди, звери.
Ленка медленно, как в кино, отодвинула ноутбук. Внутри у неё всё зазвенело той самой знакомой струной, которая натягивается, когда свекровь начинает очередную лекцию о великом предназначении женщины-матери, или когда сам Серёга, этот великовозрастный дитятко, в пятый раз за год теряет работу. Она сложила руки на груди и посмотрела на мужа взглядом, от которого, по идее, должен был пойти иней.
— Сто тыщ, — повторила она не голосом, а каким-то шипением прорванной автомобильной камеры. — Сто тыщ, Карл. Ну-ка, ну-ка, давай разжуй мне, дуре, обратно. Ты снял с нашего ипотечного счета сорок три тысячи и говоришь мне про сто штук? Где ты их взял, герой-разбойник? Ты ограбил ларёк с шаурмой по дороге домой? Или, может, ты у мамы из заначки, что под матрасом лежит, стырил?
— Я... Лен, я у ребят на работе перехватил, — промямлил Серёга, и котлета в его руке жалобно хрустнула. — У Санька пятерик, у Димаса червонец... Остальное — ну, ты поняла. С карты снял. Другого выхода не было, пойми! Они же его реально в бетон закатают.
— Поняла, — кивнула Ленка. Голос её стал обманчиво-спокойным, тягучим, как патока перед засахариванием. — Я поняла, что ты — клинический идиот. Сережа, ты хоть раз в жизни слышал про коллекторские агентства? Про то, что они работают строго по закону? Какие, к лешему, «реальные пацаны»? Ты в девяностых застрял, что ли, со своим братцем-бизнесменом? Это во-первых. А во-вторых, почему долги твоего брата-неудачника, который в тридцать пять лет до сих пор в солдатики на компе играет, — это проблема моего семейного бюджета?
— Он не неудачник! — взвился Серёга. — У него просто бизнес сезонный! Окна эти пластиковые... Летом заказы пойдут, он всё до копейки отдаст! Он обещал, слово пацана дал!
— Ага, «слово пацана», — Ленка горько усмехнулась и снова схватила выписку, потрясая ею в воздухе. — Я тебе сейчас по этому «слову пацана» полный финансовый расклад устрою, чтоб у тебя в башке щелкнуло. Смотри сюда. Ипотека — двадцать пять в месяц. Коммуналка зимой — десять, потому что ты вечно забываешь выключить свет в сортире. Школа, английский для Антошки, секция плавания — плюс-минус пятнашка. И это я ещё молчу про брекеты, которые ему через год ставить. Кто это всё тянет? Я! Главный бухгалтер с глазами на мокром месте и с остеохондрозом в пояснице! А ты кем за последние полгода работал? Охранником в «Пятерочке»? Курьером в доставке? О, нет, прости, была же ещё прекрасная попытка стать менеджером по продажам, где ты за месяц продал сам себе степлер!
Серёга швырнул котлету в раковину. Та шлепнулась с тихим чавкающим звуком. Он запустил пальцы в свои жидкие волосы и рванул их с такой силой, что я аж подумала — сейчас скальп снимет.
— Ты можешь хоть на минуту перестать меня пилить? — взвыл он. — Ты же баба, в конце концов! Где твоё женское сочувствие? У человека трагедия, а ты тут бухгалтерию развела!
— Женское сочувствие закончилось ровно в тот момент, когда твоя мамаша, Валентина Пална, объяснила мне, что я неправильно стираю твои трусы, и что настоящая женщина должна встречать мужа с работы горячим ужином и влажным влагалищем, даже если она вкалывает по двенадцать часов. Сочувствие закончилось, когда ты втихаря отдал своей сестричке Лариске мой ноутбук старый, потому что её детям «не на чем учиться». Хотя я его хотела на «Авито» выставить, чтоб Антошке новые кроссовки купить. Всё, Серёж, лимит доверия исчерпан. Ты — дойная корова для своей родни, а я — просто банкомат, который эту корову обслуживает.
В дверь позвонили так, словно в квартиру ломилась бригада ОМОНа. Сразу три длинных трели, перемежающихся ударами кулака. Кто бы это ни был, он явно не собирался ждать. Серёга вздрогнул и тут же засуетился, вытирая руки о спортивные штаны.
— Только не они, — прошептал он с таким видом, будто под дверью стояли те самые «реальные пацаны» из микрозаймов.
Но это были не пацаны. Это было хуже. На пороге, величественная, как ледокол «Ленин», стояла Валентина Петровна, а за её плечом маячил отец — Петр Иваныч, вечный молчаливый статист в театре абсурда семейства Гороховых. Свекровь, не дожидаясь приглашения, перешагнула порог и тут же брезгливо сморщила нос, будто в нос ей ударил запах разложения, а не аромат вчерашнего борща.
— Ну-с, голубки, — пропела она, стаскивая перчатки. — В подъезде написано «должник» зелёнкой. Позор-то какой. Хорошо, соседка Марьиванна не поняла, что это про Коленьку. Решили, хулиганьё балуется. Серёжа, объясни матери, что тут у вас происходит? Почему Лена сидит с лицом, как у обиженной королевы, а ты скачешь, как нашкодивший кобель?
— Мам, тут такое дело... — начал было Серёга, но Ленка перебила его грубо, бесцеремонно, как ломают сухую ветку.
— А то вы не знаете, Валентина Пална? Коля ваш драгоценный в очередной раз по уши в дерьме. И мой муж, ваш сын, только что снял с нашей ипотеки последние деньги, чтобы спасти его шкуру. Вы вовремя. Будете ужинать? Котлеты есть, но Сергей их, кажется, уже нервно съел. Холодными.
— Что значит «последние деньги»? — Валентина Петровна проигнорировала тон невестки, величественно прошествуя на кухню и усаживаясь на табурет, как на трон. — Не говори ерунды. Вы люди молодые, заработаете. А Коля в беде, ему надо помочь. Семья — это же святое. Вот у нас с Петром Иванычем в твои годы вообще копейки считали, но родственникам никогда не отказывали. Я вот в свое время последнее платье выходное сестре отдала, лишь бы она на люди не срамилась.
Ленка прислонилась к косяку, не в силах оставаться в пределах досягаемости свекрови. Петр Иваныч молча просочился к окну и уставился в ночную мглу, всем видом показывая, что в женские дрязги он не лезет, хотя ухо его предательски топорщилось.
— Святое, значит, — процедила Ленка. — А то, что ваш Коля на кредитной «Газели» по городу гоняет, а то, что он в прошлом месяце в Египет летал — это ничего? У него деньги есть на отдых, а на долги нет?
— Так то — отдых! — всплеснула руками свекровь. — Ему же нужно расслабляться после работы! Нервы у мальчика! А ты, Елена, вместо того чтобы мужа поддерживать, скандалы устраиваешь. Думаешь, мы не знаем, что ты Серёженьку нашего запилила? Мужчина должен чувствовать себя главой семьи, а не комнатной собачкой. Ты посмотри, на кого он стал похож! Бледный, задерганный...
— А вы посмотрите, на кого я стала похожа! — взорвалась Ленка. — Я не сплю ночами, потому что думаю, как нам оплатить коммуналку за следующий месяц! Я не покупаю себе новые сапоги третий сезон, потому что Серёжа потерял очередную работу, а его сестрице Ларисе срочно понадобились деньги на «развивашки» для её спиногрызов! Да! Раз уж заговорили о семье, давайте обсудим! Может, хватит уже из меня веревки вить? Может, Лариса ваша, коза драная, пойдет работать, а не будет третьего мужика искать для алиментов?
В кухне повисла та самая тишина, которая бывает перед взрывом газового баллона. Валентина Петровна побледнела, а потом пошла пятнами. Её подбородок задрожал, но не от слез, а от праведного гнева.
— Как ты смеешь? — зашипела она. — Лариса — мать-одиночка! У неё трое детей! Это святое!
— Да какое там «одиночка», если вы с Петром Иванычем каждый месяц ей на карту по двадцать тысяч кидаете? — Ленка расхохоталась злым, дребезжащим смехом. — И это не считая того, что Серёга тайком от меня отстегивает! Какая же она мать-одиночка, если у неё полная семья? Вы, да мы — вот её штат обслуги! А она только и может, что по косметологам бегать и ногти наращивать, пока её дети с планшетами сидят!
— Замолчи! — стукнул кулаком по столу Петр Иванович так неожиданно, что даже Ленка вздрогнула. Обычно он молчал, как партизан, но тут его прорвало. — Ты, Ленка, баба умная, но злая. Жадность тебя сгубила. Семья — это когда всё общее. И деньги, и беды. А ты делишь всё: твоё, моё. Не по-людски это. Не по-русски. Смотри, останешься у разбитого корыта одна, никому твои миллионы не нужны будут. Дети вырастут и разбегутся, а сестры-братья мужа — они на всю жизнь.
— Так, стоп, Петр Иваныч, — Ленка перешла в контратаку, голос её стал ниже и опаснее. — Давайте сразу расставим точки над «ё». Это вы звонили Серёге вчера и полчаса его обрабатывали, чтобы он деньги снял? Я слышала обрывки. «Ты мужик или тряпка?», «Не позволяй бабе собой командовать». Это ваша школа, да? Научили сына воровать у собственного ребенка, чтобы спасать великовозрастного балбеса? А Коля ваш — он мужик? Он хоть раз матери в глаза смотрел, когда на бухло и девочек занимал?
Серёга сидел на корточках у стены, сгорбившись, как побитая собака. Его взгляд метался между матерью, отцом и разъяренной женой. Он напоминал судью, который должен присудить победу в споре, но сам не понимает правил игры.
— Мам, пап... может, вы правда пойдете? — тихо попросил он. — Мы сами как-нибудь...
— Что?! — взвизгнула Валентина Петровна. — Ты выгоняешь родную мать из-за этой... этой мегеры?! Сережа! Ты забыл, кто тебя рожал в муках? Кто твои сопли вытирал? Кто тебя поднимал, пока твоя жена в своих институтах дипломы получала? Вот она твоя благодарность. Полюбуйся, Петя.
— Я никого не выгоняю, — Ленка резко выдвинула стул, села и закинула ногу на ногу. — Я просто ставлю вопрос ребром. Вы сейчас уйдете, и мы останемся вдвоем с мужем. А если нет, то я сейчас вызову такси, поеду к маме в Жуковский и забуду про эту квартиру на неделю. А вы тут живите, варите борщи и платите ипотеку. Только учтите, платить со следующей недели нечем. Потому что денег больше нет. Ваш сыночек всё отдал своему брату-неудачнику. Так что, Валентина Пална, может, у вас заначка есть? Вы же у нас святая женщина, глава клана, вот и раскошеливайтесь на спасение утопающих.
Это был удар ниже пояса. Валентина Петровна открыла рот, но слов не нашлось. Она похлопала себя по карманам, будто ища валидол, который, конечно же, забыла дома. Петр Иваныч крякнул, схватил жену под локоть и, не прощаясь, потащил в коридор. Свекровь упиралась, что-то шипела про «здесь прописаны», но силы были неравны. Через минуту входная дверь грохнула так, что с косяка посыпалась штукатурка.
Серёга поднял на Ленку красные, воспаленные глаза. Вид у него был жалкий, как у бездомного, которому не подали монетку.
— Зачем ты так с ними? — прохрипел он с обидой. — Мать теперь неделю будет с давлением лежать. Они же хотели как лучше.
— Да пошли они все в баню, Сереж, — Ленка налила себе полную кружку холодной воды и выпила залпом, не чувствуя вкуса. — Как лучше... Хватит уже этой демагогии. Ты мне лучше скажи, ты хоть на секунду задумался, что Антошку в этом году в лагерь надо отправлять? Или ему тут, на даче у твоих родителей, грядки полоть, пока его двоюродные братцы будут на море? За чей счет они едут, кстати? Уж не за наш ли?
Серёга молчал, опустив плечи. Он понимал, что аргументов у него нет. Только слепая, животная вера в то, что «своих бросать нельзя». И Ленка ненавидела его сейчас именно за эту слепоту.
— Значит так, — сказала она, поднимаясь и подходя к окну. За стеклом мерцали огни спального района, далекие и равнодушные. — Я больше ни рубля в этот семейный «общак» не внесу. Понял? Ни рубля. Хочешь помогать — иди и заработай сам. Устройся на нормальную работу. Хоть грузчиком в «Леруа», хоть курьером. Но наш семейный бюджет закрыт. Карту я сейчас заблокирую и перевыпущу. Пароль от онлайн-банка сменю.
— Ты мне не доверяешь? — ахнул Серёга.
— Я тебе не доверяю, — отчеканила Ленка. — Ты подкаблучник не мой, а своей матери и сестрицы. Вот это горькая правда. И пока ты это не осознаешь, между нами ничего не будет. Ничего хорошего, во всяком случае. Спать будешь в зале.
Ночью Ленка лежала на своей половине огромной двуспальной кровати и смотрела в потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Обида была такой густой и плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Но сквозь эту обиду проступало странное, почти забытое чувство облегчения. Как будто она скинула на остановке тяжеленный рюкзак, который тащила семь лет. В этом рюкзаке были долги Николая, истерики Ларисы, нравоучения свекрови, бесконечные «одолжи до получки» и «будь человеком, Лен, ты же своя». Рюкзак упал на асфальт, и плечи наконец-то распрямились. И было плевать, что в этом рюкзаке, возможно, лежал и её брак.
Утро началось со звонка мобильника. Вопил он где-то под подушкой у Серёги в зале. Ленка вышла из спальни, ища спасения в кофе, и увидела мужа уже одетым. Серёга нервно запихивал в спортивную сумку вещи — трусы, носки, старый свитер. Вид у него был решительный и виноватый одновременно.
— Я это... — промямлил он, не поднимая глаз. — Поеду к родителям. Поживу пока там. Коле надо помочь с делами. Ну, там, «Газель» починить, заказы поискать... Заодно и от нас отдохнете с Антошкой. Позвоню вечером.
Ленка молча налила себе кофе. Раньше она бы закричала, стала бы уговаривать, цепляться за рукав, винить себя. Сейчас внутри было выжженное поле. Пустота, которая не болела.
— Ключи оставь, — только и сказала она, кивнув на тумбочку.
— Лен, ты чего? Я же на пару дней! — опешил Серёга.
— Ключи оставь, — повторила она и сделала глоток обжигающего напитка. — Раз ты поехал «спасать Колю», то живи там. Тебе там самое место. Возле юбки материнской. Нечего туда-сюда шастать, Антошку травмировать. Я ему скажу, что ты в командировке. Он уже привык.
Серёга хотел что-то возразить, но Ленка посмотрела на него таким взглядом, полным тихой, безнадежной констатации факта, что слова застряли у него в глотке. Он брякнул ключами на стеклянную полку и, сгорбившись еще больше, выскользнул за дверь, аккуратно, почти бесшумно её прикрыв. Ленка осталась одна посреди тихой квартиры. В раковине сиротливо лежала вчерашняя надкушенная котлета.
К вечеру, когда Ленка, уставшая и вымотанная после аврала на работе, сидела и тупо смотрела сериал на ноутбуке, не видя ни одной сцены, телефон ожил снова. Высветилось фото золовки — Лариса, вся из себя гламурная, с надутыми губами.
Ленка машинально сняла трубку, и тут же в ухо ей ударил истеричный, срывающийся на визг голос:
— Ты что наделала, дрянь?! Ты зачем Серёжу из дома выгнала? Ты совсем уже совесть потеряла? Мама лежит с сердечным приступом, Коля весь на нервах, Серёжа сам не свой! Ты разрушила семью, понимаешь ты это, расчетливая ты стерва?!
Ленка отодвинула телефон подальше от уха, пережидая словесный водопад. Досчитала до пяти и поднесла трубку обратно.
— Лариса, — сказала она спокойно, почти ласково, как говорят с буйными пациентами в дурдоме. — Успокойся. Во-первых, я его не выгоняла. Он сам ушел спасать твоего брата-идиота. Во-вторых, с чего такой переполох? Ты ведь должна радоваться. Теперь у мамы под боком будет два сыночка, два добытчика, два кошелька. Или ты боишься, что на твои «развивашки» денег не останется, если Колины долги покрывать? Так я тебя успокою: мой кошелек для вас закрыт. Я сняла себя с вашего семейного довольствия.
На том конце провода на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только сопением.
— Ты... ты просто змея, — наконец выдохнула Лариса. — Ты всегда нас ненавидела. Всегда считала себя выше нас, да? Думаешь, раз у тебя должность и зарплата, так можно людей за скот держать? Ничего, жизнь-то длинная. Оступишься еще, приползешь к Серёже обратно на коленях. Только он тебя не простит.
— Ларис, — Ленка даже улыбнулась уголком рта, почувствовав вдруг прилив какого-то мрачного, циничного веселья. — Я ползаю? Ты себя-то послушай. Ты же сейчас звонишь и отчаянно пытаешься сохранить единственный источник дохода для твоей семьи. Но шоу закрывается. Фонтан пересох. Передавай Серёже привет, когда он в следующий раз пойдет разгружать вагоны, чтобы заработать тебе на новый айфон для старшего.
Ленка нажала отбой, не дожидаясь ответа. Руки чуть дрожали, но на душе было пьяняще легко. Она чувствовала себя боксером, который пропустил несколько тяжелых ударов, но устоял на ногах и теперь готов нанести решающий апперкот. Она встала с дивана, подошла к зеркалу в прихожей. С отражения смотрела уставшая, но всё ещё молодая женщина с упрямым подбородком и тёмными кругами под глазами. «Свобода», — прошептала она отражению и вдруг поняла, что за последние полчаса ни разу не вспомнила о том, что неделю назад просрочила платеж по страховке.
Переход случился сам собой, без всякого напряжения. Словно кто-то щёлкнул выключателем, и изображение на экране сменилось. Месяц пролетел, как один долгий выдох. Ленка с удивлением обнаружила, что жить одной гораздо проще и, самое главное, дешевле. Больше не надо было готовить на четверых «мужчин», которые вечно жаловались, что суп пересолен, а котлеты недостаточно сочные. Больше не надо было выслушивать нравоучения по телефону о том, что «настоящая женщина» не должна покупать сыну кроссовки дороже трех тысяч. Она вошла во вкус этой тихой, размеренной жизни. Антошка, пацан двенадцати лет, сначала ходил мрачный, спрашивал про папу, но потом, съездив на выходные к бабушке с дедом в их «семейное гнездо», вернулся какой-то встрёпанный и сказал: «Мам, там дядя Коля с папой и дедом всё время орут из-за денег. И пахнет у них перегаром. Можно, я больше не поеду?» Это была тайная, подленькая, но такая сладкая победа, которой Ленка ни с кем не делилась.
Часть вторая
Семейный подряд
Квартира сверкала. Ленка, вооружившись тряпкой и моющим пылесосом, навела такой порядок, которого эти стены не видели со времен новоселья. Весь хлам, накопленный Серёгой, — старые диски с играми для приставок, гантели, пылившиеся на балконе, стопки журналов «За рулем», — всё отправилось в мусорные мешки. Дышать стало легче. Даже воздух стал чище. В квартире остро пахло лимоном и чем-то ещё, неуловимо напоминающим свободу.
Звонок в дверь не предвещал ничего плохого. Ленка, вытирая руки о полотенце, глянула в глазок и усмехнулась. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стояли братья Гороховы. Серёга и Николай. Серёга осунулся, зарос щетиной и был одет в какую-то нелепую грязную ветровку. Николай, наоборот, выглядел на удивление бодро: чистая белая футболка, наглаженные джинсы, запах дорогого парфюма, просачивающийся даже сквозь дверь. Контраст между братьями был разительный и многое объясняющий. Один тянул из себя жилы, второй их с удовольствием переваривал.
Ленка распахнула дверь и, уперев руку в бок, прислонилась к косяку, преграждая путь.
— О, явление Христа народу, — лениво протянула она, разглядывая гостей. — Чего надо? Сразу предупреждаю, благотворительный фонд «Курочка по зернышку» закрыт на неопределенный срок в связи с банкротством бенефициара. То есть, меня.
— Здрасьте, Елена Сергевна, — Коля расплылся в голливудской улыбке, сверкнув новым, явно недешевым керамическим виниром. — А мы к вам с деловым предложением. Можно войти? Разговор есть. Серьезный. Не на лестничной же клетке шушукаться.
— Смотря о чём разговор, — Ленка не двинулась с места. — Если опять про долги и про то, что «семья гибнет, спасайте кто может», то сразу нет. Чек-лист отказов у меня составлен, можете ознакомиться на сайте госуслуг в разделе «развод».
— Лен, ну пусти, — просипел Серёга. Голос у него был простуженный, жалкий. — Мы правда по делу. Колян реабилитироваться хочет. Давай без скандала, а? Хотя бы выслушай.
Ленка пожала плечами, отошла в сторону и пропустила их в квартиру. Братья зашли в прихожую, и Коля тут же начал с интересом оглядываться, будто пришел на оценку недвижимости перед покупкой. Серёга же жался к стенке, стараясь занимать как можно меньше места.
— Ну, рассказывайте, — Ленка уселась на пуфик, скрестив руки на груди. — Только быстро. У меня через час английский у Антошки, мне еще проверять его домашку по этой вашей зубодробительной программе Петерсон.
Коля картинно вздохнул, выдержал паузу и начал вещать тоном прожженного бизнес-тренера на коучинговой сессии:
— Лен, я понимаю, в прошлом были косяки. Спору нет. Но я тут поднялся немного. Бизнес в гору пошел. Мы с ребятами выиграли тендер на остекление нового ЖК на Щелчке. Объемы бешеные. Прибыль ожидается просто космос, миллионы. Я, как честный человек, хочу вернуть все долги до копейки. Серёга подтвердит, у меня теперь заказов — штук на пять вперед. Но есть одна закавыка...
— Ага, — кивнула Ленка с усмешкой. — Знала, что будет «но». Сколько ты хочешь?
— Взаймы! — поднял указательный палец Коля. — Не «дай», а «взаймы», чуешь разницу? Пятьсот тысяч рублей. Ровно на месяц. Мне нужно закупить профиль и стеклопакеты по предоплате, потому что поставщик, собака, перестал давать отсрочку из-за этих старых грешков. А заказчики деньги переведут только после сдачи первого этапа. Кассовый разрыв называется. Слышала про такое? Через месяц я тебе возвращаю шестьсот. Сотка сверху чистой прибыли. Это двадцать процентов за месяц, Лен! Такого даже Сбербанк тебе не предложит.
Ленка перевела взгляд с сияющего Коли на бледного Серёгу. Тот смотрел на жену с мольбой во взгляде, как побитый пёс на брошенную кость. В этом взгляде читалась целая поэма: «Видишь, он исправляется. Видишь, у него бизнес. Всё налаживается. Дай ему шанс, Лен, и мы снова станем семьей. Не будь сволочью».
— И куда же ты, такой успешный бизнесмен, дел те сто пятьдесят тысяч, что Серёжа тебе месяц назад отдал? — спросила Ленка ледяным тоном. — Ты закрыл те долги, из-за которых нас чуть не подожгли?
— А как же! — Коля радостно кивнул. — Всё до копейки! С процентами! Рассчитался с волками, теперь я чист. Поэтому мне и нужен новый стартовый капитал. Лен, ты только вникни: двадцать процентов! Ты за месяц заработаешь столько, сколько твоя бухгалтерия тебе за квартал платит. Мы же родня, я хочу, чтобы и ты поднялась. Чтобы потом не говорила, что я только и умею, что деньги тянуть.
Ленка молчала, и в голове у неё бешено крутились шестеренки. Пятьсот тысяч. Это практически весь остаток её «заначки», которую она собирала на черный день. Той самой, что лежала на отдельном счете, про которую Серёга не знал. Коля верно оценил масштаб. Узнал от Серёги про их финансы? Или просто ткнул пальцем в небо и угадал? Слишком уж красивая сумма и слишком невероятные проценты.
— Значит, так, Коль, — сказала она медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Я тебе не верю. И знаешь почему? Потому что двадцать процентов за месяц — это не бизнес. Это лохотрон. Ни один реальный бизнес по производству окон не даст такой маржи, чтобы отбить предоплату за профиль с наваром в сотку. Ты меня или держишь за дуру, или сам не понимаешь, во что влез.
— Да ты просто не смыслишь в нашем деле! — Коля всплеснул руками, но в глазах у него что-то дрогнуло, какая-то тень сомнения и страха. — Там огромные объемы! Эффект масштаба! Мы демпингуем, зато берем количеством. Серёга, ну скажи ей!
— Лен, — Серёга сглотнул и шагнул к жене, взяв её за руку. Рука у него была влажная и холодная, как лягушка. — Лен, давай попробуем в последний раз. Прошу тебя. Я тоже вложусь. Я продам свою старую девятку, что у отца в гараже гниет, выручу тысяч пятьдесят. Всё поставлю на кон. Если Колян прогорит — считай, я у тебя в вечных должниках до конца жизни. Но он не прогорит. Я нутром чую. Это наш шанс.
Ленка выдернула руку. В висках застучало от гнева. Он продаст «девятку»! Эту развалюху, которую уже пять лет не могут продать, потому что она на ладан дышит. Он опять пытается купить ей мозги за свои жалкие гроши, чтобы она вложила свои кровные. Нутром он чует. Нутро у него работает только на переваривание материнской любви и Колиных обещаний.
— Хорошо, — сказала она вдруг, и от звука собственного голоса ей стало не по себе. Словно это не она сказала, а кто-то другой, кто-то расчетливый и авантюрный, кто прятался в глубине души. — Я дам тебе деньги.
Серёга просиял. Коля расплылся в улыбке победителя. Он уже протянул руку для торжественного рукопожатия, но Ленка жестом остановила его.
— Стоять, радость моя. Есть условия, — она подошла к шкафу, где в ящике лежала старая папка с документами. — Деньги будут не просто так. Это будет официальный заём. Я сейчас набираю текст на компьютере. Пятьсот тысяч под двадцать процентов. Срок возврата — ровно тридцать дней. И в договоре мы пропишем неустойку — 1% от суммы займа за каждый день просрочки. Это пять тысяч в день. И залог.
— Какой еще залог? — нахмурился Коля. — Ты чего, Лен, мы же свои люди...
— Свои люди — это те, кто не крал у меня из-под носа ипотечные деньги, — отрезала Ленка. — Залог — твой БМВ. Та самая, черная, трехлетка, которую ты купил, когда мы с Серёгой ремонт отложили. Оформляем залог нотариально. В случае просрочки больше недели — право собственности переходит ко мне. И я её продаю, забирая свой долг с процентами. Всё по-взрослому. Раз ты такой бизнесмен, должен понимать правила игры.
Коля побагровел. Желваки на его скулах заиграли так, что, казалось, винир сейчас треснет. Он сверлил Ленку взглядом, полным ненависти и замешательства. Он явно не рассчитывал, что «госпожа-кормилица» окажется такой зубастой. Серёга испуганно переводил взгляд с брата на жену, не зная, чью сторону принять.
— Да ты... Да я... — Коля задохнулся от злости. — Это же машина! Мое лицо! Как я буду на работу ездить, встречаться с заказчиками?
— Пешком походишь месяц, — усмехнулась Ленка. — Полезно для здоровья. Или попроси у мамы денег на такси. Скажи, невестка-змея последний кусок хлеба отбирает. Авантюра это, Коля, а не бизнес. Но я согласна в ней поучаствовать только на таких условиях. Либо ты рискуешь своей машиной, либо мы разговариваемся и забываем друг о друге. Я не лохушка с района, которая верит в «кассовые разрывы». Решай.
В комнате повисло тяжелое молчание. Коля переступил с ноги на ногу, бросил короткий яростный взгляд на Серёгу, словно ища у него поддержки, но брат лишь виновато развел руками. Наконец, Коля скрипнул зубами и кивнул.
— Черт с тобой. Печатай свой договор. Только быстро. Время — деньги.
Ленка кивнула и села за ноутбук. Пальцы её летали по клавиатуре совершенно спокойно. Ни один мускул не дрогнул на лице. Она знала, что делает. Она ставила ловушку. Точнее, затягивала петлю, которую сама же и смастерила из их жадности.
Следующие две недели прошли в странном тумане. Серёга переселился обратно, но Ленка вернула его не в спальню, а в зал, на раскладной диван. «Реабилитация, — сказала она коротко. — Испытательный срок». Серёга старался. Мыл посуду. Пылесосил. Даже пытался играть с Антошкой в шахматы, но сын смотрел на отца с плохо скрываемым презрением, и партии заканчивались быстрым матом.
Ленка не верила ни одному его слову. Она ждала. Каждый день она проверяла почту и банковские уведомления. Двадцать процентов прибыли... Смешно. Она знала, что Колян не устоит перед соблазном халявных денег. Но Ленке нужна была не прибыль. Ей нужен был финальный аккорд. Доказательство того, что она не параноик, а единственный трезвомыслящий человек в этом семействе. И час икс настал ровно на двадцать восьмой день.
Телефон зазвонил, когда Ленка сидела в своем кабинете и сводила годовой баланс. Номер был незнакомый, женский. Какая-то истеричная девица, назвавшаяся Оксаной.
— Это вы, что ли, жена Сергея Горохова? — завизжала трубка. — Вы, тетка, вообще рамсы попутали? Вы зачем на моего Колю в полицию заяву накатали?
— Стоп, — Ленка убавила громкость и включила громкую связь. — Какая полиция? Вы кто вообще? Оксана, что за паника?
— Я его невеста! — гордо объявила трубка. — А вы к нему вчера двух мусоров присылали! Позорище на весь подъезд! Долг, кричат, с вас взыскиваем, мошенничество, статья! Коля сказал, это вы, змеиная порода, на него натравили, потому что он вам деньги должен.
Ленка расхохоталась так громко, что в кабинет заглянула коллега из соседнего отдела. Смех был невеселый, почти истеричный, но очень искренний.
— Оксана, милая, — Ленка перевела дух, вытирая выступившие слезы. — Передайте своему «жениху», что я полицию не вызывала. И статья тут ни при чём. Это я передала его расписку в коллекторское агентство. Ну, то самое, где он раньше брал деньги. Я просто продала им его долг с хорошим дисконтом. Теперь он должен не мне, а им. А уж как они с ним будут разговаривать — это их корпоративная этика. Можете передать Коле привет. И попрощайтесь с машиной. Договор есть договор.
Она бросила трубку на стол и откинулась в кресле. Все внутри дрожало, но это была дрожь охотничьего азарта. Она не собиралась ждать месяца. Она не собиралась судиться и вступать в перепалки. Документы были проданы сразу, как только она поняла, что Коля начал юлить, пропускать звонки и блокировать её номер.
Но главный удар ждал её вечером дома. Дверь в квартиру была не заперта. Ленка насторожилась. Она зашла и увидела в прихожей гору вещей, сваленных прямо на пол. Валентина Петровна стояла над раскрытым чемоданом Серёги и демонстративно швыряла туда его рубашки, небрежно свернутые в комки. Петр Иванович стоял рядом с ней с каменным, отрешенным лицом. Сам Серёга сидел на табуретке в коридоре, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, как пациент психоневрологического диспансера.
— А ну стоять, — рявкнула Ленка, хватая свекровь за запястье. — Что за мародерство? Вы что тут устроили, Варвара-краса, длинная коса?
— Мы забираем сына, — торжественно объявила Валентина Петровна, вырывая руку. — И заодно — то немногое, что принадлежит ему в этой квартире. Ты, Ленка, тварь бессердечная. Ты продала родного брата мужа коллекторам, как кусок мяса. Ты лишила его машины. Из-за тебя Коля теперь скрывается у черта на куличиках, ему угрожают физической расправой. Ты разрушила семью. Я всегда знала, что ты хищница, но чтобы настолько... Ты же не женщина. Ты — акула в юбке. Смотреть на тебя противно.
— Я? — Ленка даже задохнулась от такой подлости. — Я разрушила семью? Я акула? А ваш сынок золотой, который брал у меня деньги под залог машины и не вернул ни копейки, кто? Святая невинность? Может, мне вам напомнить, Валентина Пална, как вы все вместе упрашивали меня дать ему эти деньги? «Леночка, он исправился, дай шанс». Вот он, шанс. Получите, распишитесь.
— Ты специально это подстроила! — взвизгнула свекровь. — Ты с самого начала хотела уничтожить Колю! Из зависти! Из жадности!
— Ага, и коллекторов я наняла, и «Газель» его сожгла, и даже кризис в стране устроила, — Ленка повысила голос. — Хватит! Серёжа, подними голову. Скажи матери, что ты — взрослый мужик с яйцами. Скажи ей, что никуда ты не поедешь. Или поедешь?
Серёга поднял голову. В глазах его стояли слезы. Не злые, не обиженные, а какие-то детские, беспомощные. Он посмотрел на мать, потом на жену. Выбор был сделан давно, но озвучить его он не мог.
— Лен... — прохрипел он. — Мама... Ну что ж ты творишь-то? Родного брата — и за сто тысяч угробила. Не по-человечески это. Не прощу я тебе этого.
— Сто тысяч? — Ленка удивленно вскинула бровь. — Ты о чем, Сережа? Я ему дала пятьсот. Плюс проценты. Пятьсот тысяч рублей, Сережа.
В прихожей стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на кухне капает вода из крана. Валентина Петровна застыла с рубашкой сына в руках. Петр Иванович как-то странно крякнул и отвернулся к стене. Серёга же открыл рот, побледнел, и на его лице медленно проступило выражение ужаса пополам с осознанием.
— Пятьсот? — переспросил он одними губами. — Лен, врешь. Он сказал, ты ему сотку подогнала. Что он тебе сотку должен был.
— Сотку, — усмехнулась Ленка, доставая из сумки ксерокопию договора и швыряя её на тумбочку. — На, ознакомься, глава семьи. Твой брат взял у меня, у своей «жадной невестки», полмиллиона на «развитие бизнеса». Деньги тю-тю, бизнес лопнул, машина ушла с молотка, но я хотя бы двести тысяч своих вернула. А ты, Серёжа, сколько из этой суммы видел? Ноль? А он даже тебе на сто тысяч соврал. Крыса он, твой брат, а не бизнесмен. И ты ему верил больше, чем мне.
Тишина звенела. Потом Серёга вдруг резко вскочил, смахнув с тумбочки какую-то вазу. Звук бьющегося стекла привел всех в чувство.
— Ах ты ж, гнида! — заорал он не своим голосом, хватая телефон. — Полмиллиона?! Он же мне сказал — ерунда, текучка, соточка! А сам!.. Мам, ты слышишь? Твой Коля нас всех на бабки кинул! Ленкины бабки! Она что, дура, по-вашему? Дура, да? Да она одна тут умная оказалась! А я-то... Я-то ныл ей, мозг выносил: «Коля хороший, Коля вернет...». Да я ж ему чуть не в ноги кланялся!
Валентина Петровна стояла бледная, как статуя. Только губы её дергались, словно она пыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. Пятьсот тысяч. Это была сумма, которую она не могла игнорировать даже ради спасения чести любимого сына. Это была астрономическая сумма, разбивавшая вдребезги миф о «невинной жертве жадной невестки».
— Я... Мы не знали... — пролепетала она, роняя рубашку обратно в чемодан.
— Не знали? — Ленка смотрела на неё с гадливым превосходством. — А должны были знать. Вы должны были знать, что он такое, потому что вы его воспитали. Паразита и лжеца. А теперь вон отсюда. Все. Серёжа, ты хотел делать выбор? Ты его сделал. Ты решил быть с ними. Ну, так будь. Забирай свои вещи, и чтобы духу твоего здесь не было. Развод оформлю в одностороннем порядке. Через суд. Адвокат у меня теперь хороший.
Серёга замер, сжимая в руке осколки своего глупого, бестолкового счастья. Он понял всё. Понял, что его использовали. Понял, что мать видела в нем только защитника для Коли. Понял, что жена открыла ему глаза самым жестоким способом. Но гордость не позволяла ему упасть на колени здесь и сейчас перед своей матерью и просить прощения у Ленки.
Он медленно наклонился, застегнул чемодан, взял его и, не говоря ни слова, вышел из квартиры. Валентина Петровна, поджав губы, просеменила за ним, бросив на Ленку испепеляющий взгляд. Петр Иваныч чуть задержался в дверях. Он вдруг обернулся, посмотрел на невестку долгим, тяжелым взглядом и тихо сказал:
— А ведь ты его, Лен, сломала. Надвое переломила. Может, ты и права была, но мужика ты ему не оставила. Прощевайте.
Дверь захлопнулась.
Ленка осталась одна посреди коридора, заваленного грязными следами обуви, осколками вазы и обрывками упаковочной бумаги. В воздухе все еще витал запах лекарств и немолодого тела свекрови. Она подошла к окну и увидела, как Серёга с родителями садится в старенький отцовский «Фольксваген». Как он запихивает чемодан в багажник, сутулясь под холодным ноябрьским дождем.
Телефон тренькнул сообщением. Ленка машинально глянула на экран. Это был Антошка, который ночевал сегодня у её мамы.
«Мам, у ба все ок. Мы пиццу заказали. Я уроки сделал. Ты как?»
Ленка улыбнулась, и вдруг почувствовала, как из левого глаза выкатилась одна-единственная, скупая и очень горячая слеза. Она смахнула её тыльной стороной ладони.
«Я тоже ок, — напечатала она. — Убралась немного. Завтра поедем с тобой в кино».
Она отложила телефон, взяла веник и начала сметать осколки вазы. Мусорное ведро наполнилось быстро. Ленка завязала пакет, вынесла его на лестницу и, вернувшись в квартиру, плотно закрыла за собой дверь на все замки. Внутри было пусто, звонко, спокойно. Как в космосе. И в этой космической тишине она вдруг поняла: финал наступил. Строгий, без лишних слов, безоговорочный. Впереди была новая жизнь, которую предстояло начать с нуля, но теперь это пугало её гораздо меньше, чем перспектива еще семь лет тащить на горбу чужую алчность под видом «семейных уз».