— Вик, есть чего покушать? Голодный как волк! — Миша скинул кроссовки, когда хлопнула дверь в коридоре.
Вика, помешивая рагу у плиты, крикнула в ответ:
— Через пять минут будет готово, садись!
Он повесил ключи на причудливую ключницу с металлическими крючками, которую Вика недавно заказала на маркетплейсе, и заглянул в комнату. Настя, прижимая к себе любимого плюшевого зайца, сидела на ковре, поглощенная мультиком.
— Привет, принцесса! В ответ — лишь взмах руки, не отрывая взгляда от экрана. Миша сполоснул руки в ванной, прошел на кухню и сел за стол. Вика сняла крышку, наполнила его тарелку ароматным рагу.
— Ну что, как там Игорь? — спросила она, пока он подцеплял вилкой кусок мяса.
— Нормально посидели, — отозвался он. — Говорит, на СТО рядом с ним вроде место есть, может, замолвит слово.
— Это ты уже третью неделю говоришь, — отозвалась Вика, прикрывая сковороду крышкой.
— Ну а что, я виноват, что завод закрылся? Везде или платят копейки, или без оформления.
Она промолчала. Три месяца одних лишь обещаний. Она вставала в полседьмого, отводила Настю в сад, к восьми уже была в клинике — менеджером у частного стоматолога. Вечером — дочь, готовка, уборка, стирка. Миша тоже искал работу. Или, по крайней мере, пытался.
Он доел, отодвинул тарелку.
— Слушай, я совсем забыл. Завтра мама приезжает. С тётей Мариной.
Вика обернулась, лопатка всё ещё в руке, застывшая над сковородой.
— Что значит — завтра?
— Они к Лере едут, это дочка тёти Марины, на Кубани живёт. Хотят по дороге заскочить, посмотреть, как устроились. На пару дней буквально.
— Миша, ты серьёзно? Ты говоришь мне об этом сейчас? Накануне вечером?
— Да я сам забыл, мать днём написала, напомнила.
— Днём написала, а ты вспомнил только сейчас?
Он пожал плечами, продолжая жевать.
— Ну а что такого? Приедут, посмотрят, уедут. Ты же с ними толком не знакома даже, вот и познакомишься.
— Миш, мы сами только месяц как заехали. Вещи вон до сих пор в коробках, не всё разобрали ещё.
— Да они неприхотливые, чего ты накручиваешь.
— Я не накручиваю, — её голос становился всё тише. — Я просто хочу понять: они где спать будут?
— Разберёмся, на диване постелим, матрас надувной есть.
Вика поставила лопатку на подставку, скрестив руки на груди.
— Ты мог бы хотя бы спросить меня? Предупредить заранее? Что за детские выходки?
— Это моя мать, Вик. Не чужой человек. Что мне, разрешения спрашивать?
— Это мой дом.
Повисла тишина. Миша перестал жевать, взглянул на нее.
— В смысле — твой?
— Ну да, мой.
— Ладно-ладно, твой так твой, я же не претендую. — Он поднял руки, словно сдаваясь.
Вика отвернулась к окну. Жилой гараж достался ей от бабушки, которая последний год болела и ушла девять месяцев назад. До этого они с Мишей снимали квартиру. Познакомились у общих друзей на дне рождения почти два года назад. Миша тогда казался надежным, спокойным. Не то что отец Насти — тот сбежал в другой город, как только узнал о беременности.
— Ты чего завелась-то? — Миша отодвинул пустую тарелку. — Я же не специально. Ну забыл, бывает.
В дверях кухни появилась Настя, прижимая своего плюшевого друга.
— Мам, а кто приезжает?
— Бабушка Вера, — ответил Миша раньше, чем Вика успела открыть рот. — И тётя Марина. Ты их ещё не видела, они хорошие.
— А они будут со мной играть?
— Конечно будут, солнце.
Вика смотрела, как дочь улыбается, и чувствовала, что возражать уже бессмысленно. Поезд ушёл. Билеты куплены, разговор окончен, её мнение — в последнюю очередь.
— Ладно, — сказала она тихо. — На пару дней.
Миша просиял.
— Вот и отлично. Увидишь, они классные.
На следующий день Вика отпросилась с работы на два часа раньше. Вымыла полы, протёрла пыль, застелила диван чистым бельём. Миша поехал встречать мать и тётку.
Они ввалились в дом около четырёх. Вера Петровна — грузная, громкая, с двумя огромными сумками и пакетом, из которого торчал батон. За ней — Марина Александровна, худая, остроносая, с пляжной шляпой на голове, хотя сентябрь уже перевалил за середину.
— Ну наконец-то! — Вера Петровна огляделась с порога. — А ничего так, уютненько. Два этажа, надо же!
— Это Вика, мам, — Миша втащил сумки в коридор. — Наконец-то вживую познакомитесь.
— Ну, здравствуй, хозяюшка, — Вера Петровна обняла её коротко, по-деловому.
— Здравствуйте, — Вика попыталась улыбнуться. — Проходите, я чай поставлю.
Марина Александровна тоже обняла её, обдав запахом пудры и пота после дороги.
— Ой, какая худенькая! Кормить тебя надо.
Вера Петровна уже двинулась осматривать жилище. Заглянула на кухню, в санузел, поднялась на второй этаж. Марина Александровна шла следом, цокая языком.
— А где бельё сушите?
— На сушилке внизу, — ответила Вика.
— Внизу сыреет же всё. Ну ладно, разберёмся.
— Нормально сохнет, там вентиляция.
— Ну вам виднее. Разберёмся.
Настя спустилась со второго этажа, прижимая к себе зайца, и остановилась на последней ступеньке, разглядывая незнакомых женщин.
— А это кто у нас такая? — Марина Александровна присела, схватила её за щёки. — Какая куколка!
Настя насупилась и спряталась за маму.
Первый вечер прошёл в суете. Вика накрыла на стол, Вера Петровна достала из сумки коробку конфет и пакет с орехами — привезла из дома. Говорила без остановки: про самолёт, про турбулентность, про мужика на соседнем кресле, который всю дорогу храпел. Марина Александровна поддакивала, вставляла свои истории, перебивала. Миша сидел довольный, наворачивал ужин.
Вика почти не ела. Смотрела, как чужие женщины заполняют её жилье своими голосами, вещами, запахами. Говорила себе: два дня. Потерпеть два дня. Ничего страшного.
На следующее утро Вика проснулась от грохота. Открыла глаза — на часах 5:47. Снизу доносились голоса, звон посуды, шум воды.
— Марина, ты чайник поставила?
— Поставила, сейчас закипит!
Вика уткнулась лицом в подушку. За тонкой стенкой, в маленькой детской, которую они обустроили для Насти, послышалось шуршание — дочь тоже проснулась, заворочалась в кровати.
Спустилась вниз через полчаса. Вера Петровна и Марина Александровна сидели за столом, пили чай с бутербродами.
— Доброе утро, Вика! — бодро сказала свекровь. — Мы пораньше встали, хотим воздухом подышать, пока не жарко. Сентябрь, а припекает будь здоров.
— Доброе утро, — Вика поставила турку на плиту. — Вы бы потише по утрам, Настю разбудили опять.
— Ой, извини, мы не специально. Привыкли рано вставать, в деревне-то петухи в пять уже орут.
Марина Александровна захихикала.
— Это да, у нас режим с детства.
На работу Вика пришла уже уставшая. Не выспалась, голова тяжёлая. И так повторялось каждое утро — в 5:30 внизу начиналась возня, гремела посуда, лилась вода, хлопала дверь. Гостьи уходили гулять, а Вика лежала с открытыми глазами и ждала будильник.
Вечером третьего дня она застала на кухне картину: Вера Петровна стояла у плиты, жарила рыбу. Запах стоял такой, что глаза щипало.
— Вика, я тут камбалу нашла у тебя в морозилке, решила приготовить! Свежая рыба на море — это же счастье!
Вика посмотрела на плиту. Масло брызгало во все стороны, вся поверхность была заляпана жирными каплями. Вытяжка не работала.
— Вера Петровна, вытяжку надо включить, — она потянулась к кнопке.
— Да я не люблю её, шумит сильно. Потом проветрим, окошко откроем.
— Плита вся в масле.
— Не переживай, Вика, я всё приберу! Иди отдыхай, ты с работы уставшая.
Вика вышла из кухни. Камбалу она берегла на выходные, хотела сама приготовить, по своему рецепту. Но сказать об этом не успела — рыба уже шкворчала на сковороде.
Вечером плита так и осталась заляпанная. Вика оттирала её сама, пока все смотрели телевизор. Миша нашёл её на кухне, заглянул.
— Ты чего такая смурная?
— Миш, они камбалу мою пожарили. Без спроса. И плиту загадили.
— Ну мама хотела как лучше. Она же не знала, что ты её берегла.
— Могла спросить.
— Вик, ну хватит уже. Это моя мать, моя родня. Потерпи немного, они скоро уедут.
— Скоро — это когда? Уже четвёртый день пошёл.
— Ну на днях, к Лере же собираются.
Вика промолчала, продолжая тереть плиту.
На пятый день за завтраком Марина Александровна как бы между прочим сказала:
— Вер, я Лере звонила вчера. Она говорит, к мужу сослуживцы приехали, неудобно сейчас принимать. Может, через недельку-другую подъедем?
— Ну и ладно, — кивнула Вера Петровна. — Куда торопиться, тут тоже хорошо. Море рядом, воздух, красота.
Вика чуть не поперхнулась кофе. Посмотрела на Мишу — тот невозмутимо намазывал масло на хлеб.
— Через недельку-другую? — переспросила она.
— Ну да, а что такого? — Вера Петровна улыбнулась. — Мы же не мешаем. Сами себя обслуживаем, гуляем, вам не докучаем.
Миша поднял глаза.
— Мам, а может вы пока по окрестностям поездите? Тут красивые места есть — водопады, дольмены. Я могу отвезти на выходных.
— Вот это хорошая идея! — обрадовалась Марина Александровна. — А то мы всё по набережной да по набережной.
Вика молча встала из-за стола и пошла собирать Настю в сад.
Денег стало уходить заметно больше. Холодильник пустел за два дня вместо пяти. Вика закупала продукты, платила за свет, за воду. Счётчики крутились как бешеные — то чайник, то телевизор весь день, то стирка. Миша подошёл к ней вечером.
— Вик, дай тыщу, на рынок схожу.
— На какой рынок?
— Ну, мама просила фруктов. Говорит, виноград тут вкусный, хочет попробовать.
Вика достала кошелёк, отдала деньги.
— Миш, я уже устала вас спонсировать. Моё терпение скоро лопнет.
— Ну не злись, — он убрал деньги в карман. — Я на следующей неделе выхожу, меня учётчиком берут на погрузочную базу. Помнишь, я говорил, там Саня работает? Так вот, парнишка один увольняется, уезжает куда-то, и меня возьмут на его место.
— Миш, я это слышу уже третий месяц.
— Да ладно тебе, ты же знаешь, я стараюсь, ищу.
На шестой день Вика вернулась с работы и услышала плач. Настя сидела на полу в комнате, размазывала слёзы по щекам.
— Солнышко, что случилось?
— Мама, зайца нет! Я искала везде, его нет!
Вика огляделась. В комнате было непривычно чисто — игрушки исчезли. Она открыла шкаф — наверху, на антресоли, стояла большая коробка.
Вика спустилась вниз. Вера Петровна и Марина Александровна, словно две статуи, застыли перед мерцающим экраном, поглощенные каким-то сериалом.
— Вера Петровна, — голос Вики был как легкое дуновение, но он пронзил тишину комнаты, — вы игрушки Насти убрали?
— Да, порядок навели, — ответила свекровь, не отрывая взгляда от мелькающих на экране лиц. — Разбросаны были по всей комнате, ногой ступить некуда. Нечего ребенка в бардаке растить.
— Там ее любимый… заяц. Она без него не засыпает.
— Ну достань из коробки, делов-то, — фыркнула Марина Александровна, по-прежнему увлеченная сериальной драмой. — Коробка же рядом.
Вика поднялась обратно. Руки её, как ей показалось, двигались сами по себе, пока она искала заветного зайца среди горы плюша. Настя, получив своего друга, вцепилась в него мертвой хваткой и еще долго всхлипывала, уткнувшись мокрым носиком в мягкий мех.
Вечером, укладывая дочь, Вика услышала тихий рассказ:
— Я мультик хотела посмотреть, а они с тетей Мариной сериал смотрели. Я нечаянно переключила, а бабушка как закричит на меня.
— И что она сказала? — Не помню. Громко очень. Я испугалась и убежала наверх.
Когда дочь уснула, ее сердце было полно непролитых слез. Вика вошла в спальню. Миша, как всегда, лежал в кровати, уткнувшись в экран телефона.
— Миш, твоя мама на Настю накричала.
— Да не кричала она. Настя канал переключила, мама просто вскрикнула от неожиданности.
— Ребенок испугался.
— Вик, ну бывает. Дети всего пугаются. Не делай из мухи слона.
— И игрушки она убрала без спроса. Настя зайца потеряла, ревела полчаса.
— Мама хотела помочь, порядок навести. Что в этом плохого?
— Плохо то, что она хозяйничает в моем доме как у себя.
Миша отложил телефон.
— Опять твой дом. Заладила. Мы вроде вместе живем, нет?
— Вместе. Но это не значит, что твоя мать может тут всё переставлять и на моего ребенка кричать.
— Она не кричала!
— Настя говорит другое. — Настя — ребенок, она все преувеличивает.
Вика почувствовала, как внутри поднимается злость. Тяжелая, темная, словно грозовая туча. Но она сдержалась. Отвернулась к стене и закрыла глаза.
На следующий день после ужина Миша подошел к ней.
— Слушай, одолжи немного денег. Мама с тетей хотят по набережной прогуляться, посидеть где-нибудь в кафе у моря. Как-то неудобно, мать приехала раз в жизни, стыдно. Я сейчас на мели, ты знаешь.
— Нет у меня денег. До зарплаты еще неделя.
— Ну Вик, ну как-нибудь…
— Никак. И вообще, мне эта история порядком надоела. Реши уже вопрос с родней, они приезжали на два дня. Либо я сама всё решу, и поверь — ни тебе, ни им это не понравится.
— Да что ты завелась опять? Успокойся, они уедут. Я всё решу.
— Когда решишь?
— Завтра поговорю с мамой.
Снизу послышались шаги. Вера Петровна поднялась на второй этаж, остановилась в дверях спальни, словно призрак.
— Что это вы тут обсуждаете? Мы внизу всё слышим.
— Это наше дело, — сказала Вика, ее голос звучал тверже, чем она ожидала. — Не нужно лезть в наш разговор.
Вера Петровна поджала губы, словно попробовала на вкус обиду.
— Я просто хотела узнать, всё ли в порядке.
— Всё в порядке, мама, — быстро сказал Миша, стараясь затушить разгорающийся конфликт. — Иди спать, мы тут сами разберемся.
Свекровь постояла ещё секунду, смерила Вику взглядом, в котором читалась смесь упрека и презрения, и спустилась вниз.
— Видишь, ты ее обидела, — прошипел Миша, когда дверь за матерью закрылась.
— Я сказала — это наше дело. Где тут обида?
— Тон твой.
— Миш, я не собираюсь перед твоей матерью расшаркиваться. Ты обещал решить — решай.
Он отвернулся к стене, натянул одеяло — как щит.
— Завтра поговорю. Всё, давай спать.
Ночь прошла тяжело. Вика почти не сомкнула глаз. В голове крутились слова, которые она хотела сказать, и слова, которые уже были сказаны.
В пять тридцать внизу загремела посуда — гостьи встали на свою утреннюю прогулку, словно не замечая, что в доме кто-то живёт. Вика лежала и слушала их голоса, шарканье тапок, хлопанье двери. Миша спал, отвернувшись к стене — словно всецело отрекся от происходящего. Ничего не изменилось.
Она встала, умылась, разбудила Настю, одела её, накормила. Отвела в сад. Всё на автомате, как робот. Внутри было пусто и холодно. Вернулась домой. Вера Петровна и Марина Александровна уже пришли с прогулки, сидели на кухне, пили чай. Миша тоже был там — ел бутерброд, погруженный в экран телефона.
— Доброе утро, Вика! — улыбнулась Вера Петровна, и эта улыбка казалась ей чем-то неуместным, как яркий цветок на похоронах. — Какая погода чудесная, мы до пляжа дошли и обратно.
Вика посмотрела на Мишу.
— Ты поговорил?
Он поднял глаза, замялся.
— Ну… я собирался… сейчас не время, мама только с прогулки пришла.
— Не время, — повторила Вика. Ее голос звучал как эхо.
— Вик, ну дай мне…
— Нет.
Она повернулась к свекрови.
— Вера Петровна, Марина Александровна. Вы приехали на пару дней. Прошла неделя. Вы хозяйничаете в моём доме, переставляете вещи, убираете игрушки моей дочери, кричите на неё. Я больше не намерена это терпеть. Собирайте вещи и уезжайте. Сегодня.
Наступила звенящая тишина. Марина Александровна застыла с чашкой в руке, словно окаменев. Вера Петровна медленно поставила свою на стол, словно произвела последний, окончательный жест.
— Что, прости?
— Вы слышали.
— Вика, ты в своем уме? — Вера Петровна встала, ее лицо внезапно стало враждебным. — Мы тебе что плохого сделали? Приехали, помогаем, убираемся, готовим…
— Я вас не просила. Вы сами решили, что можете тут жить. Без приглашения. Без спроса.
— Миша! — Вера Петровна повернулась к сыну, искала в его лице поддержку, подтверждение своей правоты. — Ты слышишь, что она говорит?
Миша сидел бледный, переводил взгляд с матери на Вику, словно между ними протекал невидимый ток, который вот-вот его ударит.
— Вик, ну давай спокойно…
— Я спокойна. Я очень спокойна. Я неделю молчала. Терпела. Ждала, пока ты решишь. Ты не решил. Теперь решаю я.
— Вот значит как, — Вера Петровна скрестила руки на груди, словно защищаясь от невидимого врага. — Неблагодарная. Сына моего к рукам прибрала, а теперь мать его выгоняешь.
— Я никого не прибирала. Он сам ко мне пришёл.
— Пришёл, потому что ты его охмурила! Думаешь, я не вижу? Живёшь на всём готовом, сыном моим пользуешься!
— На всём готовом? — Вика усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Это я на всём готовом? Я работаю с восьми утра, плачу за всё, кормлю всех, включая вас. А ваш сын три месяца без работы и просит у меня деньги на виноград для вас.
— Ты! — Марина Александровна вскочила, словно ужаленная. — Да как ты смеешь так разговаривать! Молодёжь совсем обнаглела, стыд потеряли!
— Стыд? — Вика посмотрела на нее, и в ее глазах, казалось, отразился весь накопившийся за неделю гнев.
— Стыд — это приехать на два дня и остаться на неделю. Стыд — это жить за чужой счёт и ещё указывать хозяйке, как ей жить.
Миша встал, поднял руки, пытаясь остановить надвигающуюся катастрофу.
— Всё, хватит! Вика, прекрати! Это моя мать!
— А это мой дом. И я сказала — сегодня они уезжают.
— Ты не можешь так!
— Могу. Это мой дом, Миш. Помнишь? Ты сам сказал — твой так твой, я не претендую. Вот и не претендуй.
Миша стоял красный, сжимал кулаки, словно хотел ударить, но боялся.
— Значит так, да? Значит вот так ты со мной?
— Я тебя предупреждала. Ты не послушал.
— Я столько для тебя сделал! Я с тобой жил, с твоим ребёнком возился, а ты вот так?
— Возился? Ты с ней в одном доме жил, Миш. Это не называется возился.
Вера Петровна схватила сумку со стула, ее лицо исказилось от негодования.
— Марина, пошли собираться. Не будем унижаться перед этой… этой…
Она не договорила, махнула рукой и пошла собирать вещи. Марина Александровна двинулась за ней, бормоча что-то про злых баб и про то, что Миша ещё намучается. Миша стоял посреди кухни, смотрел на Вику, словно она была чудовищем.
— Ты понимаешь, что ты наделала?
— Понимаю.
— И что теперь?
— Теперь ты собираешь вещи и едешь вместе с ними.
— Что?!
— Ты слышал. Я предупреждала — либо ты решаешь, либо я. Ты не решил. Я решила. За всех.
— Вика, ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он стоял, открывал и закрывал рот, словно пытался подобрать слова, но они не шли. Потом лицо его исказилось от злости.
— Ещё пожалеешь. Я столько для тебя сделал, а ты… Да ты одна останешься! С ребёнком на руках! Посмотрим, как запоёшь через месяц!
— Посмотрим. Она сказала это тихо, спокойно.
Внутри всё тряслось, но голос не дрогнул. Миша ушёл наверх, хлопнув дверью. Через двадцать минут спустился с сумкой. Вера Петровна и Марина Александровна уже ждали внизу со своими баулами, словно солдаты, готовые к отступлению.
— Ключи, — сказала Вика.
Миша швырнул их на стол. Ключи проехались по поверхности, звякнули. Посмотрел на нее в последний раз, с горечью и вызовом.
— Ты ещё пожалеешь об этом.
— Может быть. Но не сегодня.
Дверь хлопнула. Потом ещё раз — машина. Мотор завёлся, зашуршали колёса по гравию. И всё стихло. Вика взяла ключи со стола, повесила на ключницу. Провела пальцем по металлическим крючкам. Потом стояла посреди кухни и слушала тишину. Настоящую, глубокую тишину. Без чужих голосов, без советов и замечаний.
Она села на стул, положила руки на стол. Они дрожали. Всё тело дрожало — от адреналина, от страха, от облегчения. Всё сразу. Вечером она забрала Настю из сада. Дочь вошла в дом, огляделась.
— Мама, а где все?
— Уехали, солнышко.
— И дядя Миша?
— И дядя Миша.
Настя помолчала, потом побежала наверх. Через минуту вернулась с зайцем в руках, села на ковёр и начала играть. Спокойно, тихо. Без оглядки на дверь, без страха, что кто-то накричит.
Вика смотрела на нее и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Тяжёлое, давящее. Почти два года вместе — а она только сейчас поняла, каким он был на самом деле. Ни сожаления, ни боли. Только облегчение и злость на себя, что терпела так долго.
Она подошла к окну. На улице темнело, зажигались фонари. Где-то вдалеке шумело море. Всё только начиналось. Главное – без предателей и нахлебников.