Марине двадцать восемь, и у нее есть лучший друг Денис. Денису тридцать, он постоянно и очень забавно поправляет съезжающие на нос очки, а еще шикарно готовит стейки. Они дружат плотно, уже года три. Каждые выходные катаются за город, часами обсуждают дурацкие рабочие моменты, пьют вино на тесной кухне. Марина загадочно улыбается и рассказывает всем общим знакомым про удивительную духовную близость. Мол, мы выше всей этой банальщины.
Только вот вчера Денис радостно сообщил, что позвал на свидание новенькую девочку из отдела продаж. Сказал, что у нее смешной смех и ноги от ушей.
И у Марины почему-то резко потемнело в глазах. Чашка с кофе чуть не выпала из рук.
Какая классическая, набившая оскомину история. Мы же обожаем выдумывать себе красивые иллюзии. Нам отчаянно хочется верить, что из уютных кухонных разговоров и поедания ночной пиццы может плавно вырасти великая любовь. Что мужик вдруг прозреет. Посмотрит на свою верную боевую подругу, хлопнет себя по лбу и поймет — вот же она, та самая. Надежная, понимающая, своя в доску.
Только животная химия так не работает.
Американский психолог Роберт Стернберг однажды нарисовал идеальную схему любви. Представьте обычную табуретку на трех ножках. Первая — это интимность, то самое душевное тепло. Вторая — взаимные обязательства. Третья — дикая, неуправляемая искра, страсть.
Так вот, то, что вы упорно называете вашей неземной дружбой — это кривая табуретка на одной ножке. Вы доверяете друг другу. Вам вроде бы безопасно. Но физической тяги с его стороны ноль. Эту искру невозможно высечь искусственно, даже если вы будете идеально гладить ему рубашки и слушать его нытье сутками напролет.
Если мужчину не тянет к вам изначально, вы навсегда застрянете в категории «свой парень».
И тут в дело вступает хитрая человеческая психика. Психоаналитики называют эту защитную уловку рационализацией. Признать тот факт, что тебя просто не выбрали как женщину — дико больно. Это бьет по самооценке наотмашь. Оставляет синяки на эго. Поэтому мозг моментально подкидывает спасительную таблетку. Начинается песня про то, что вам вообще не нужны все эти первобытные страсти, ведь у вас редчайший интеллектуальный контакт.
Отличная ширма. Только за ней прячется банальное эмоциональное обслуживание.
Вы работаете бесплатной жилеткой. Удобным запасным аэродромом, куда всегда можно приземлиться после неудачного романа. И сидите в вечном, липком ожидании чуда. Вздрагиваете от каждого уведомления в телефоне. Изображаете искреннюю радость, когда он рассказывает о своих новых пассиях. Даете ему мудрые советы, как лучше подкатить к той красотке из кофейни. А внутри всё скручивается в тугой, холодный узел обиды.
Спрашивается, зачем мы добровольно соглашаемся на такие унизительные крохи?
Создатель теории привязанности Джон Боулби наверняка бы увидел тут до боли знакомый паттерн. Это дикий, парализующий страх оказаться в пустоте. Нам искренне кажется, что нормальных, созвучных людей критически мало.
Поэтому надо мертвой хваткой вцепиться хотя бы в того, кому с нами «просто комфортно». Выслуживать тепло. Питаться жалкими фантазиями. Лишь бы не остаться наедине с собой в пустой квартире.
Обычно мои коллеги на этом месте выдают четкие инструкции. Резко оборвать контакты. Заблокировать номер. Выбросить надежды на помойку и пойти на танцы или курсы кройки и шитья. Перестать соглашаться на меньшее.
Звучит очень логично и правильно. Только вот в реальности всё немного сложнее и запутаннее.
Иногда нам просто необходимо досидеть в этом душном зале ожидания до самого конца. Допить эту горькую чашу. Изо дня в день раниться об его равнодушие, чтобы однажды утром посмотреть на своего «лучшего друга» и вдруг почувствовать жуткую, непробиваемую скуку. Осознать, что эта фантомная надежда давно ничем вас не питает, а только высасывает последние жизненные соки. И что быть удобным фоном для чужой яркой жизни — так себе развлечение для взрослой тётки.
А может, вас вполне устраивает роль вечной боевой подруги, и в этом самообмане тоже есть свой странный, извращенный кайф? Как думаете, бывает ли вообще стопроцентная дружба между полами без скрытых мотивов, или кто-то один всегда тайно надеется на чудо?