все главы здесь
Глава 113
Варя сразу почувствовала, как внутри у нее стало тревожно, беспокойно. И словно тихо толкнуло изнутри — всплыло, само собой, бабушкино лицо, ее спокойный, немного усталый взгляд и слова, сказанные тогда между делом, но так, что врезались намертво: придет к тебе Петина мать… не осуждай.
Валентина подошла осторожно, будто боялась чем-то помешать, и тихо сказала:
— Здравствуйте… приятного аппетита. Извините, что помешала.
Светлана Сергеевна тут же засуетилась, как всегда, когда переживала:
— Валя, да проходи ты, что ж стоять! Садись, садись… сейчас чай налью, горячий, с пирожками… а может, долму будешь? Я сегодня готовила.
— Да нет, Свет… спасибо… не надо мне ни чаю… ни долмы, хотя она вкусная у тебя, — проговорила Валентина смущенно, виновато, будто пришла не вовремя и уже за это просит прощения. — Я ненадолго… я вообще-то… — она осеклась, перевела дыхание, сцепила пальцы так крепко, что побелели костяшки.
Говорить ей явно было трудно. Она посмотрела прямо на Варю — долго, внимательно, будто собиралась с духом, и наконец выдохнула:
— Варенька… а я ведь к вам. Мне бы… с вами поговорить. Я вот как узнала… так и пошла. Не смогла дома усидеть.
Слова путались, голос дрожал, она то замолкала, то снова начинала, торопясь, боясь не успеть сказать главное.
Варя медленно поднялась, подошла ближе, мягко кивнула:
— Пойдемте, Валентина. Сядем. Вы не спешите, вас выслушаю.
И в этот момент ей особенно ясно стало, зачем бабушка сказала тогда — не осуждай. Потому что перед ней стояла не «чья-то мать», не «чужая беда», а человек, у которого внутри все давно надломлено и который пришел не требовать и не жаловаться, а просто — за последней надеждой.
Светлана Сергеевна посмотрела на Варю — внимательно, понимающе, будто сразу все почувствовала и расставила внутри по местам. Потом перевела взгляд на Валентину, вздохнула и сказала негромко, без суеты, по-домашнему:
— Варь… ну так, может быть… идите вы в сад, на скамеечку. Там и поговорите спокойно. Никто мешать не будет.
Варя кивнула:
— Отличная идея! Пойдемте, Валентина.
Та благодарно посмотрела на Светлану, снова смущенно извинилась:
— Простите, что вот так…
— Да перестань ты, — махнула рукой Света. — Идите уже. Чай потом попьете.
Они вышли в сад. Там было тихо, уже темно, воздух стоял теплый, пах яблоками, смородиной и чем-то еще приятным. Скамейка под старой грушей была чуть сыроватая от вечерней росы.
Валентина присела на самый краешек, некоторое время молчала, глядя прямо перед собой и даже не моргая. Потом вдруг судорожно вздохнула, как человек, который слишком долго держал внутри тяжесть.
— Варенька… — начала она, и голос у нее сразу сорвался. — Я ведь никому больше… Мне сказали, что вы… что вы… помогли. Ну Оксане, Елене Васильевне. А мне… мне может тоже…
Она вдруг стянула платок с головы, сжала его в руках, и Варя увидела абсолютно седую голову, а ведь женщина не была старой.
— Я ведь… я ведь виновата, Варенька. Виновата… — и она судорожно сглотнула. — Я это ношу в себе с тех самых пор… думала, отпустит, а оно вон как… не отпускает. Нет!
Варя сидела рядом молча, не перебивая. Только чуть наклонилась к ней, всем своим видом давая понять: говорите, я здесь.
И сад, притихший, словно нарочно затаил дыхание, будто понимал — сейчас будет сказано что-то очень важное
Валентина снова долго молчала, глядела куда-то в глубь сада, туда, где уже сгущались тени, и вдруг заговорила — быстро, сбивчиво, словно боялась, что если остановится, то больше уже не сможет вымолвить ни слова.
— Был у меня тогда… мужчина, — сказала она почти шепотом. — Из соседней деревни. Ничего серьезного, Господи прости… глупость бабья, возомнила себе, да и все. Мы в городе встречались. А Витя… Витька, Петин одноклассник… он нас и увидел. Ездил за рыбацкими крючками, случайно столкнулись. Увидел — и понял.
Голос у нее задрожал.
— Петя потом сам ко мне подошел. Спокойно так спросил, по-взрослому: «Мам, это правда?»
А я… я испугалась. За себя, за семью, за все сразу. И вместо того, чтобы обнять его, поговорить… я его прижала словами.
Она всхлипнула, вытерла глаза, но слезы все равно текли.
— Я сказала ему, нет! Пригрозила даже. Ну чтобы молчал, чтобы никому. И так строго ему сказала… зло. Он на меня смотрит и спрашивает: «А если расскажу?»
Я ему — «Накажу».
Он: «Ремня дашь?»
А я… — Валентина закрыла лицо ладонями. — А я сказала: «Нет. Убью».
Последние слова она почти не произнесла — выдохнула.
Тело ее затряслось, плечи заходили ходуном.
— Я ж не со зла… я ж не думала… — зашептала она сквозь слезы. — А он потом… потом утонул.
И я знаю… знаю… — она подняла на Варю глаза, полные ужаса и вины. — Это я. Я его убила. Он из-за меня утонул.
Она повторяла это тихо, почти беззвучно, как заклинание наоборот, как приговор самой себе:
— Это я… я… я…
Варя молча сидела рядом, не останавливала слез. Только медленно, очень осторожно положила ладонь Валентине на плечо — не как судья, не как знахарка, а как человек человеку, женщина женщине.
Варя тихо, почти неслышно выдохнула и очень мягко сказала — так, как говорят с теми, у кого внутри все уже на изломе:
— Валентина… Вы успокойтесь. Дышите. Я рядом. Рассказывайте дальше все по порядку. Я вас слышу.
Валентина послушно кивнула, словно за эту фразу уцепилась, как за поручень, и заговорила снова — уже тише, медленнее, но от этого еще тяжелее.
— Было это позже… — она опустила глаза. — Один раз я и правда очень надолго задержалась в городе. Но не с ним… не с тем мужчиной… правда, поверьте. Я на учебе была. Курсы у нас тогда в городе шли. Задержались, потом автобус долго ехал. Не знаю, почему так. А еще сломался. И мы до Покровки километра три… пешком.
А дома муж места себе не находил. И Петя… Петя тоже. Он всегда за меня переживал, с раннего детства.
Она сглотнула.
— И вот Петя, чтобы отца успокоить… решил сказать правду. Говорит ему: «Пап, ты не переживай. Мама жива. Точно жива. Она, может, в кино или в кафе в городе сейчас. Она не пропала».
И рассказал… все рассказал. Про то, что видел Витька. Про меня, про мужчину.
Валентина медленно покачала головой.
— После этого… — она сделала паузу, будто набираясь сил. — После этого муж от меня ушел. Развелись мы. Быстро, без выяснений, без разговоров. Я и не держала… знала, что виновата. Зачем?
Она подняла глаза на Варю — в них не было уже истерики, только глухая, выжженная боль.
— А Петя… — голос снова дрогнул. — А Петя… ну вы ж сами его нашли, Варя. Вы знаете. Утонул мой сыночка. Утонул…
Она тихо всхлипнула и прошептала:
— Выходит, что я его и убила.
Плечи ее снова задрожали, но слез уже почти не было — будто все выплакала заранее.
— И теперь он ко мне приходит, — сказала она еле слышно. — Ничего не говорит. Стоит, смотрит на меня с укоризной. И головой так… качает.
Каждую ночь… я уж и спать боюсь ложиться. Сижу в кресле, дремлю. Потом на работе носом клюю. Первое время все понимали, а теперь уже с укоризной смотрят.
Она вцепилась взглядом в Варю, как в последнюю надежду:
— Варенька… сделайте же что-нибудь. Пожалуйста. Я так больше не могу.
В саду было тихо. Даже листья будто притихли.
А Варя уже знала: это не просьба — это исповедь. И за ней обязательно должно прийти освобождение.
Дорогие читатели! Благодарю вас за вашу поддержку. Мне она важна в любом виде.
можно здесь
Татьяна Алимова