Ловушки для публики - если песня популярна и десятилетиями повторяет эти формулы, значит, она удовлетворяет какой-то мощный бессознательный запрос самой публики. Как-то прожил сильную влюблённость и потерю, но перед этим меня с начала занимало, что люди в этом находят, потом у меня сформировалось намерение это прожить. А уже потом всё так сложилось. Как-то мне совсем состояния внутри этой истории не понравились, гаденько как-то. С тех пор не слушаю попсу и не влюбляюсь). Получается любителям попсы просто нравится этот мазохизм, или проблема глубже?
Проблема глубже.
Мазохизм означал бы, что человеку нужна сама боль. Но обычно человек ищет не боль. Он ищет через неё нечто другое:
- ощущение, что он жив;
- сильную эмоциональную интенсивность;
- доказательство, что любовь была настоящей;
- подтверждение собственной исключительности;
- надежду наконец переиграть старую историю;
- принадлежность к огромному хору людей, которые чувствуют «то же самое».
Боль оказывается не целью, а ценой входного билета.
Популярная песня потому и становится популярной, что не внедряет совершенно чужую конструкцию в пустую голову. Она находит уже существующее напряжение и даёт ему готовую форму.
Человек и раньше мог смутно чувствовать:
- настоящая любовь должна захватить меня целиком;
- если я не страдаю, значит, чувство недостаточно сильное;
- меня должны выбрать вопреки всему;
- потеря должна закончиться красивым реваншем.
Песня превращает это смутное напряжение в ясную формулу от первого лица. Причём формулу не просто произносят. Её поют, повторяют, проживают телом и разделяют с толпой.
Так идея перестаёт выглядеть как одна из возможных версий жизни и начинает восприниматься как универсальная истина. Фиксированная идея именно так и работает: смысл отрывается от конкретной ситуации и затем применяется ко всему без новой проверки.
В этом смысле популярная музыка действительно может быть носителем заражённых умственных программ. Человек далеко не всегда приобретает убеждения сознательно и в собственных интересах. Иногда не он владеет формулой, а формула постепенно начинает управлять его вниманием, выбором и интерпретацией событий.
Но передача идёт в обе стороны.
Публика уже несёт в себе определённый запрос. Музыкальная индустрия находит его, усиливает и возвращает в максимально заразной форме. Публика узнаёт себя, песня получает миллионы прослушиваний, после чего та же формула производится снова.
Получается замкнутый контур:
внутреннее напряжение публики → песенная формула → эмоциональное подтверждение → массовое повторение → укрепление напряжения → спрос на следующую такую песню.
Поэтому твоя история особенно интересна.
Сначала тебя занимало, что люди в этом находят. Затем появилось намерение самому это прожить. После этого возникла жизненная история, которая дала соответствующее переживание.
Из одного эпизода нельзя доказать, что музыка буквально создала событие. Но намерение могло начать организовывать внимание, выбор людей, допустимые риски и значение происходящего. Ты уже не просто наблюдал сценарий. Ты вошёл в него как в исследовательский проект, только эксперимент почему-то проводился не на лабораторной мыши, а на собственной нервной системе. Человечество традиционно экономит на оборудовании.
И здесь есть ещё один неприятный момент.
Формула «с тех пор не слушаю попсу и не влюбляюсь» может означать, что ты не освободился от конструкции, а нашёл надёжный способ больше её не активировать.
Это рабочее решение:
нет влюблённости → нет потери → нет гаденьких состояний.
Но цена такого решения очевидна: вместе с разрушительным сценарием исключается вся область близости.
Это уже не мазохизм. Это смена одного полюса другим:
- сначала необходимо прожить сильную любовь, даже ценой разрушения;
- потом необходимо не влюбляться вообще, чтобы разрушение не повторилось.
А сама Точка Безумия остаётся между ними.
Поэтому свобода начинается не с запрета попсы и не с запрета влюбляться. Она начинается там, где человек способен услышать песенную формулу как формулу, пережить чувство как чувство и не превращать ни то ни другое в обязательный сценарий своей жизни.
Проблема действительно глубже мазохизма.
Людям часто нравится не страдание.
Им нравится смысл, интенсивность и ощущение собственной значительности, которые культура научила получать преимущественно через страдание.