Султан Сулейман и великий визирь Ибрагим-паша неспешно прогуливались по дорожке, ведущей к питомнику с дикими хищниками. Это совершенно особенное место неизменно вызывало у гостей дворца трепет и восхищение, а у самих обитателей Топкапы — гордость за могущество повелителя.
Часть первая, в которой визирь приносит вести из далёкого Хитая
Топкапы в это декабрьское утро представал во всей своей суровой, величавой красе. Солнце золотило купола и шпили, а в тенистых уголках дворца держалась та особенная морозная свежесть, которая в Стамбуле бывает лишь зимой, когда небо ясно, а воздух прозрачен и звонок.
Питомник сей был устроен уже давно, он служил пристанищем для диковинных зверей, привозимых из дальних стран. Здесь, в просторных каменных клетях с толстыми решётками, обитали львы, пантеры и леопарды, привезённые из африканских земель, а также рыси, дикие собаки и кошки, добытые в горах Анатолии. Были здесь и звери, отличающиеся не столько свирепостью, сколько диковинным видом и поразительной красотой: жирафы с их непостижимо длинными шеями, гиены с их жутким, похожим на человеческий смех, и обезьяны, чьи ужимки неизменно вызывали улыбку даже у самых суровых стражников. Служители, люди опытные и бесстрашные, кормили хищников мясом дважды на день, и те, привыкшие к человеку, не рычали, а лишь лениво поводили головами, провожая высоких гостей жёлтыми, немигающими очами.
Самые крупные экземпляры содержались в старом дворце Порфирогенита, что некогда служил обиталищем отпрысков знатнейших византийских родов, а ныне был превращён в зверинец. Все прочие животные помещались в бывшей христианской церкви поблизости от Айя-Софии, там когда-то возносили молитвы Господу, а ныне раздавался лишь рёв львов да рычание пантер. Повелитель, более склонный к созерцанию, нежели к жестоким зрелищам, приказал использовать питомник только для содержания даров, привозимых из дальних стран, дабы напоминать послам о том, что даже самые свирепые твари склоняются перед волей падишаха.
Служители зверинца жили здесь же в тесных каморках, и вставали затемно, ещё до первых лучей солнца. Время от времени они вычёсывали всех своих подопечных от мала до велика и обрабатывали их шкуры смесью камфары, кардамона и лимонного сорго. Таким образом смотрители боролись с паразитами у животных.
Те, на чьём попечении находились особо опасные хищники, держались особняком, хотя платили им ничуть не больше, чем прочим, да и кормили их тоже ничуть не лучше. Но среди сотен слуг, что трудились во дворце, люди, способные повелевать грозными хищниками, пользовались наибольшим уважением. Ибо, как говорит старинная пословица, «кто укрощает зверя, тот укрощает и самого себя».
Сулейман и Ибрагим-паша миновали ряд клетей, где, лениво переступая с ноги на ногу, расхаживали леопарды. Их пятнистые шкуры, переливающиеся на солнце, напоминали о дикой красоте, которую человеку не дано до конца постичь. Внезапно из одной клети, где содержалась гиена, раздался звук, похожий на человеческий смех, — жуткий, пронзительный, от которого у непривычных людей мороз пробегал по коже. Но султан не обратил на это внимания, ибо мысли его были заняты делами государственными.
Ибрагим-паша шёл чуть позади, как того требовал этикет, и в руках его был свиток с докладом, который он только что получил от одного из гонцов. Великий визирь, человек учёный и сведущий в делах государства, умел ценить мгновения тишины, однако сегодня он чувствовал, что молчание затягивается, и решил нарушить его, чтобы доложить о деле, которое, как он знал, занимало ум султана уже не первый месяц.
— Мой повелитель, — начал он, почтительно склоняя голову, — позвольте мне доложить о вестях, кои только что достигли нашего двора. Они касаются посольства нашего, отправленного в Хитай.
Сулейман остановился у клети с большим львом, лежавшим на каменном полу с прикрытыми глазами. Лев, казалось, дремал, однако уши его, чуткие и подвижные, следили за каждым звуком.
— Говори. Что пишут наши послы о далёкой столице Мин?
— Делегация наша благополучно достигла пределов державы и была принята с великими почестями, — ответствовал Ибрагим-паша, заглядывая в свиток. — Согласно донесениям, император Хитая оказал послам нашим почтение, достойное посланников великого Рума.
Сулейман кивнул, и в глазах его мелькнуло довольство. Он знал, сколь важны для державы связи с далёким Хитаем, пусть даже посольства те случались нечасто.
— И что же говорят о дарах наших, что мы отправили вместе с посольством? — спросил султан, в голосе которого послышалось любопытство. — Пришлись ли ко двору львы и носороги?
— О, мой повелитель, — Ибрагим-паша улыбнулся особенной, понимающей улыбкой, какая бывает у людей, знающих толк в дипломатии, — дары наши были приняты с великой благодарностью. Говорят, что носорог, коего мы отправили, произвёл в столице Мин настоящий фурор. В Хитае не видывали прежде подобных зверей, и многие придворные сочли это особым знаком.
Он помедлил, припоминая подробности, и добавил:
— Сказывают также, что османские аркебузы и пушки, что мы отправили в дар императору, были приняты с немалым почтением, ибо оружейники Хитая, как доносит посол, и доселе полагаются на старые аркебузы, тогда как наши кузнецы ведают секреты, превосходящие их искусство. Император, как говорят, повелел своим мастерам изучать наши пушки, чтобы перенять их силу.
Сулейман слушал внимательно, так как связи с Хитаем — это не только почёт и дань уважения. Это ещё и знания, и товары, и те нити, что связывают великие державы, даже когда между ними лежат тысячи поприщ пустынь и горных хребтов. Путь из Стамбула в Китай в те времена занимал до семи лет, и каждый гонец, каждый посол, возвращавшийся из той далёкой страны, привозил с собой не только дары, но и бесценные сведения о дальних землях.
— А что пишут о расположении императора к нам, к посланникам Рума?
— При дворе императора, — ответил Ибрагим-паша, — к нам относятся с уважением, должным посланникам великой державы. Однако, как явствует из донесений Ходжи Бахаддина, не все при дворе Хитая рады нашему влиянию. Есть среди вельмож те, кто полагает, что мы слишком далеки от их земель и что дары наши суть лишь попытка утвердить своё величие перед лицом Сына Неба. Однако император благосклонен к нам, ибо торговля с нашими купцами приносит его казне немалый доход, а товары, что мы везём через Великий Шёлковый путь — шёлк, фарфор, пряности, — ценятся во всех землях от Рума до самых дальних пределов Хитая.
Сулейман повернулся к визирю, и в глазах его мелькнула холодная искра.
— Пусть посол наш продолжит свои труды, — сказал он. — И пусть донесёт до императора, что мы готовы к обмену не только дарами, но и знаниями, которые могут быть полезны обоим государствам.
Ибрагим-паша почтительно склонил голову. Жестом Сулейман показал, что эта тема исчерпана. Он прошёлся по дорожке между миндальными деревьями и магнолиями, уснувшими до первых мартовских лучей. Ибрагим понял, что разговор ещё не окончен и задумался, что ещё хочет сказать падишах. Возможно, что-то, касающееся расследования в Старом дворце... Однако разговор пошёл совсем о другом.
— Есть одно важное дело, что не даёт мне покоя уже долгое время... Я желаю, чтобы в гареме моём служило больше чёрных евнухов, — проговорил султан, и голос его прозвучал твёрдо, не допуская возражений. — Белые евнухи мне неугодны в серале.
Ибрагим-паша на мгновение задумался. Он знал, что установившийся порядок не был нов — ещё при султане Селиме Грозном обсуждалась возможность замены белых евнухов на чёрных, однако тогда дело не продвинулось.
— Мой повелитель, — ответил визирь, тщательно подбирая слова, — решение сие, бесспорно, укрепит безопасность гарема и оградит его от многих нежелательных ситуаций. Чёрные евнухи, привозимые из Нубии и Эфиопии, очень ценны ввиду своей главной особенности. Они не могут посягнуть на неприкосновенное, принадлежащее только повелителю! Кроме того чёрные евнухи не имеют тех связей с внешним миром, какими обладают белые. Они полностью зависят от воли повелителя и не могут быть столь легко подкуплены, как те, кто родом из близких земель. Однако, осмелюсь заметить, что для этого потребуется изменить сложившийся порядок, и не все во дворце будут рады сему решению. Белые евнухи, как известно, ведают не только гаремом, но и внутренними покоями Эндеруна, и перемена может вызвать недовольство среди тех, кто привык к старому укладу.
— Пригласи ко мне главу чёрных евнухов. Если чёрные евнухи станут полновластными хозяевами гарема, потребуется установить иной предел их служения.
Ибрагим-паша поклонился, давая понять, что приказ услышан и будет исполнен.
— Мой повелитель, — молвил он, и голос его стал мягче, — позвольте мне выразить мою искреннюю радость по поводу того, что Хюррем Султан идёт нынче на поправку. Я слышал, что сегодня утром она уже могла слово молвить. Это есть истинное благословение Всевышнего, и весь двор молит о её скорейшем выздоровлении.
Лицо султана озарилось тёплой улыбкой, которую Ибрагим-паша видел лишь в редкие мгновения. Он, как и многие при дворе, знал, что Хюррем для Сулеймана была не просто наложницей.
— Да, — сказал султан, и в голосе его послышалось облегчение, смешанное с тихой печалью, которую он не мог скрыть. — Она пошла на поправку. Я молился за неё каждую ночь, и Аллах, по милости своей, услышал мои мольбы. Она говорит, Ибрагим, она спрашивает о сыне, и я рад, что она скоро сможет прижать к груди наше дитя.
Когда он произносил эти слова, тень, которую он старался скрыть, вновь вернулась. Он вспомнил о том, что ему предстоит сказать Хюррем, когда она окончательно оправится от родильной горячки. О том, что их сын, Джихангир, появился на свет с недугом, что горб, станет его уделом на всю жизнь. Она не знает, она ещё не ведает о той боли, которая ждёт её впереди.
Ибрагим-паша, заметив эту тень на лице султана, понял, что сейчас не время для дальнейших разговоров.
Он отошёл, оставив султана одного у клети со львом. Сулейман стоял неподвижно, глядя на зверя, который, казалось, тоже задумался о чём-то своём. Ветер, поднявшийся с Босфора, шевелил полы кафтана, но султан не замечал того.
«Как я поведаю ей, что сын никогда не будет таким, как другие? Как я скажу ей, что его ждёт жизнь, полная боли, и что я, повелитель правоверных, не в силах изменить того, что предопределено свыше?»
Лев, лежавший в клети, внезапно поднял голову и, посмотрев на султана своими жёлтыми, немигающими глазами, издал низкий, гортанный рык, похожий на вздох.
Сулейман посмотрел на него и тихо произнес, словно обращаясь не к зверю, но к самому себе:
— Даже ты, зверь, ведаешь, что иногда правда тяжелее любой ноши, и что не всякий груз под силу поднять человеку, даже если он повелитель мира.
Часть вторая, в которой жизнь в гареме кипит
В гареме в тот день жизнь бурлила, как вода в котле над жарким огнём. Слуги, подобно муравьям в разорённом муравейнике, сновали туда-сюда по коридорам, сталкиваясь друг с другом, перешёптываясь и сплетничая о том, о чём сплетничать было запрещено. Всё смешалось — радость от поправки Хюррем Султан, страх перед гневом Валиде, тревога от недавних происшествий. Шехрибан-ханым чувствовала себя так, будто пыталась удержать в руках сразу двадцать веретён, и каждое норовило выскользнуть и запутать нити.
Около комнат Хюррем Султан слуги и вовсе не знали ни минуты покоя. Калфы, разбуженные радостной вестью о том, что госпожа открыла глаза и заговорила, бегали с подносами, на которых дымились ароматные отвары, расставляли свежие цветы в вазах, заботливо укутывали больную в тёплые шали, принесённые из сокровищницы. В воздухе витал тонкий аромат цитрусов, смешанный с запахом лечебных трав и кедровой смолы, и этот запах, казалось, успокаивал даже самых нервных служанок. Шехрибан-ханым, появившись на пороге, окинула всё хозяйским взглядом и, убедившись, что порядок соблюдается, осталась довольна.
Валиде Хафса Султан, навестив Хюррем этим же утром, нашла её бледной, но уже гораздо бодрее, чем в предыдущие дни. Хюррем лежала на низкой тахте, заваленной подушками — алыми, золотыми, зелёными, с длинными шёлковыми кистями. Она почти не говорила, но глаза её уже не были теми мутными, больными глазами, которые Валиде видела в первые дни после родов. В них появился блеск, тот самый, живой, который отличал Хюррем от всех остальных женщин гарема.
— Ты поправляешься, хатун, — сказала Валиде, присаживаясь на краешек тахты и беря Хюррем за руку. Голос её, обычно властный и резкий, сейчас звучал мягче, почти ласково. — Слава Аллаху, ты снова с нами. Но не торопись вставать с постели. Тебе нужен покой.
Хюррем благодарно улыбнулась.
— А где мой сын? — прошептала она. — Я хочу увидеть его. Снова.
— Скоро, — ответила Валиде, поглаживая её руку. — Скоро ты сможешь держать его на руках. Но пока — только смотреть.
Хюррем кивнула, и Валиде, заметив, что больная устала, поднялась с тахты. Она подошла к дверям и, обращаясь к Шехрибан-ханым, которая стояла в почтительной позе у входа, сказала:
— Проследи, чтобы у неё не было назойливых посетителей. Только самые близкие, и только с моего разрешения. Все её пожелания — выполнять с особым вниманием. И чтобы никто не нарушал её покой.
Шехрибан-ханым низко поклонилась, давая понять, что приказ услышан и будет исполнен.
Валиде, выйдя из покоев, решила навестить старших детей Сулеймана и Хюррем. Шехзаде Мехмед стоял у окна, глядя на сад, и, казалось, о чём-то глубоко задумался. Увидев бабушку, он выпрямился и поклонился с достоинством и серьёзностью.
— Да продлит Аллах дни ваши, валиде султан, — произнёс он чётко, как взрослый. — Как здоровье матушки?
— Она поправляется, дитя моё, — ответила Валиде, и голос её потеплел. — Мы молимся за неё. И ты молись.
Повернувшись, она увидела Михримах и Селима, которые, держась за руки, стояли у дверей, ожидая своей очереди. Михримах смотрела на бабушку с обожанием. К Валиде подбежал самый младший из присутствующих Баязед. Поздоровавшись с ней, он взахлеб стал рассказывать о недавнем представлении кукол Карагез и Хадживат, которых специально пригласили для развлечения детей, пока их мать болела. Валиде отметила, что шехзаде в хорошем настроении и пообещала, что скоро разрешит сходить в дворцовый зверинец. Эта новость воодушевила всех мальчиков. Михримах же не особо заинтересовалась этим, она бы хотела, чтобы валиде султан подольше беседовала с ними, но её царственная бабушка вскоре ушла.
Махидевран же в этот день опять не вышла из своих покоев. Она сидела у камина, закутанная в лисий плащ, и смотрела на угли, отложив в сторону шкатулку с бусами. Её мысли были далеко — там, где она была ещё первой наложницей султана, где её сын Мустафа был единственным наследником, где будущее казалось ясным и предопределённым. Теперь же всё изменилось. Хюррем родила сына — слабого, с изъяном, но всё же сына. И этот сын, как бы ни был он несовершенен, мог в будущем стать угрозой для её собственного ребёнка. Это было такое знакомое ей чувство беспомощности, уже приходившее ранее. Душа женщины устала от этой бесконечной тоски, тревоги.
Когда Шехрибан-ханым, проходя мимо, заглянула к ней и напомнила, что сегодня должна прийти швея для примерки, Махидевран лишь покачала головой.
— Не сегодня, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, как из-под земли. — Я не хочу никого видеть.
Шехрибан-ханым не стала спорить. Она знала, что спорить с Махидевран в таком состоянии бесполезно, и, коротко поклонившись, поспешила к своим делам. Дверь за ней закрылась, и Махидевран снова осталась одна со своими мыслями, которые, как осенние листья, кружились в её голове, не находя покоя.
В Новом дворце Синануддин-ага пребывал в дурном расположении духа. Причиной тому были не только тревожные вести о беспорядках в гареме, но и события, происходившие в его собственном ведомстве. Один из его помощников доложил, что несколько человек из ночной охраны пренебрегли своими обязанностями и не явились с докладом о последней чистке в тюрьме.
— Как это случилось? — спросил Синануддин-ага.
— Они... они не пришли, господин, — ответил помощник, заикаясь. — Мы не знаем, почему. Они просто не появились.
Синануддин-ага провёл рукой по лицу и вздохнул. Он поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна, выходящего во внутренний двор, и задумался. Ему не хотелось ввязываться в ещё одно расследование, но он знал, что если он не проявит должной строгости, то слухи о беспорядках могут дойти до ушей Валиде или, что ещё хуже, до самого султана. И тогда ему не поздоровится.
— Кто дежурил в ту ночь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Хасан, Исмаил, Абдуллах, Али... Но тут вот какое дело...
Синануддин-ага повернулся к помощнику.
— Сюмбюль-ага. Он был там. Он сказал, что всё выполнено правильно. И что последние узницы были наказаны согласно приказу.
Синануддин-ага не любил доверять чужим словам, но он знал, что Сюмбюль-ага не стал бы рисковать своей головой, если бы не был уверен в своих словах.
— Хорошо, — сказал глава белых евнухов. — Тогда оставим это. Но проследите, чтобы впредь такого не случалось, и примерно накажите безалаберных дежурных.
Сам Сюмбюль-ага в этот час метался по коридорам Эски Сарая, пытаясь поймать Шехрибан-ханым и уговорить её наконец пойти к Хюррем. Он уже потерял счёт тому, сколько раз подходил к кетхуде-кадын с этой просьбой.
— Шехрибан-ханым, — начал он в очередной раз, подходя к ней, когда она проверяла состояние покоев Валиде, — я понимаю, что госпожа слаба, но если бы вы только сказали ей слово, если бы вы попросили её замолвить за Чичек перед Валиде...
— Сюмбюль-ага, сейчас не время. Когда Хюррем Султан окрепнет, тогда и будем говорить.
Он открыл было рот, чтобы ещё что-то сказать, но кетхуда махнула рукой, развернулась и ушла, оставив его стоять в коридоре.
Часть третья, в которой Хюррем принимает подарки
Хюррем Султан тем временем доставили несколько подарков от придворных — в знак почтения и выражения радости в связи с её поправкой. Среди них были и дорогие шёлковые ткани, и ароматные масла, и резные шкатулки, и даже несколько рукописных книг в богатых переплётах. Но один из подарков привлёк внимание госпожи особенно.
Это была шкатулка из горного хрусталя, с откидной крышкой на крошечных серебряных петлях.
Камень был гладко отполирован и холодил руку, когда Хюррем взяла его в руки. Внутри, на бархатной подушке, лежали жемчужины ароматической пудры — нежные, переливающиеся, словно собранные из мельчайших частиц света. Они пахли сандалом и грушами.
— От кого это? — спросила Хюррем, переводя взгляд на служанку, которая принесла подарок.
— От Мухсине-хатун, госпожа, — ответила та, низко кланяясь. — Супруги великого визиря.
Хюррем улыбнулась. Она вспомнила свой недавний разговор с Мухсине, их беседу о надежде, о будущем, о том, что жизнь не кончается даже тогда, когда кажется, что всё потеряно. И эта шкатулка, и эти жемчужины пудры — они были не просто подарком. Они были обещанием. Обещанием того, что мир не рухнул, что есть люди, которые думают о ней.
Она взяла одну из жемчужин, поднесла к лицу и вдохнула её аромат. Запах был нежным, успокаивающим, и на мгновение ей показалось, что она стоит на берегу моря, где ветер играет её волосами, а солнце золотит волны.
Хюррем ещё держала в руках шкатулку от Мухсине-хатун, когда Рукийя-хатун низко поклонившись у входа, доложила:
— Госпожа, вам доставили ещё один дар. От Махидевран Султан.
Хюррем подняла глаза от шкатулки, и на лице её не дрогнул ни один мускул. Она кивнула, и Рукийя, получив разрешение, внесла в комнату небольшой поднос, на котором лежал шарф.
Он был прекрасен. Ткань переливалась на свету — охристая, золотистая, словно сотканная из лучей закатного солнца. Она была тонкой, почти невесомой, и струилась сквозь пальцы, как вода. Хюррем знала эту ткань — «севаи» , один из самых дорогих сортов шёлка, что ткали в Стамбуле и Бурсе. Её отличали мелкие, изящные цветочные узоры, выполненные тончайшими металлическими нитями, и она стоила целое состояние .
— Разверни, — сказала Хюррем.
Рукийя-хатун, повинуясь, осторожно развернула шарф, и Хюррем увидела вышивку. Она была искусной — тонкие стежки, выполненные шёлком и золотом, создавали узор «чинтамани» . Это были три круга, расположенных треугольником, и две волнистые линии, пересекающие их . Узор этот был древним, пришедшим из Центральной Азии, и в Османской империи его использовали как символ власти и могущества. «Чинтамани» украшал кафтаны султанов, их знамёна, их оружие. Он был знаком силы, непобедимости, божественного покровительства.
Но Хюррем знала и другое значение этого узора. В языке цветов и символов, который в гареме называли «селам» , узор «чинтамани» мог означать нечто совсем иное . В сочетании с определёнными цветами и элементами он становился предупреждением, знаком беды, скрытой угрозой.
Она наклонилась ближе, рассматривая вышивку. В центре узора, едва заметно, была вышита ещё одна деталь — крошечная, почти неразличимая, но Хюррем знала, что именно она определяет значение послания. Это была веточка полыни — символ горечи, печали и утраты .
Она выпрямилась, и лицо её, только что спокойное, стало холодным и непроницаемым.
— Бросьте это в огонь, — сказала она, и голос её прозвучал так тихо, что Рукийя-хатун на мгновение замерла, не веря своим ушам.
— Госпожа? — переспросила она, растерянно глядя то на шарф, то на Хюррем.
— Я сказала — бросьте в огонь, — повторила Хюррем.
Рукийя-хатун, не смея спорить, поклонилась и, подойдя к камину, где догорали угли, уже хотела бросить шарф в огонь. Однако Хюррем остановила её:
— Нет, хатун! Не здесь сожги! А только на свежем воздухе да под закрытой крышкой мангала. Мне ли тебе объяснять впрочем ... Никто не знает, чем может быть обрызган этот дар, ароматным маслом либо... И передайте Махидевран Султан, — сказала она, не оборачиваясь, — что я благодарна за её дар.
Все главы истории под названием "Когда загорится Старый дворец" находятся здесь.