Моя золовка приехала «навестить маму». Она даже не стала снимать сапоги. Просто расстегнула свою тяжелую норковую шубу, от которой на всю квартиру сразу потянуло морозом, выхлопными газами и сладкими, удушливыми духами «Баккара».
Жанне сорок девять. Мне пятьдесят. Обе уже вырастили детей, у обеих седина под краской. Но именно сейчас, когда свекровь, Анна Ивановна, слегла окончательно, наша привычная родственная вежливость дала трещину.
Жанна прошла в гостиную, цокая каблуками по старому паркету.
Из спальни доносилось сиплое, тяжелое дыхание свекрови и скрип пружин – Анна Ивановна пыталась перевернуться на здоровый бок, потому что пролежни жгли даже через памперс. Жанна на этот звук никак не отреагировала. Она подошла к советскому лакированному серванту, потянула на себя скрипучую стеклянную дверцу.
Я видела со своего места, как ее пальцы со свежим френчем легли на пузатую сахарницу. Раздался тонкий хрустальный звон.
– Кузнецовский фарфор, – не оборачиваясь, пробормотала золовка. – Мама как-то обмолвилась, что это еще от бабки. Надо сфотографировать, на «Авито» оценщикам кинуть. В Москве сейчас на антиквариат хороший спрос.
Я опустила шумовку в раковину.
Вода из неплотно закрытого крана капала на металл: кап, кап. Вытерла мокрые руки о вафельное полотенце. Кожа на костяшках стянулась от ежедневной стирки и мытья полов. Анна Ивановна, живой человек, дышала через стенку, а ее родная дочь уже прикидывала, за сколько уйдут осколки прошлого.
Я промолчала. Взяла тряпку, начала с силой тереть и без того чистую столешницу. Мой муж Вадим брал дополнительные смены в такси, спал по четыре часа, чтобы мы могли покупать маме противопролежневые мази и пеленки. Я знала, что если сейчас открою рот, Вадиму придется разгребать этот скандал. Я терла клеенку с выцветшими ромашками, пока не заболело запястье.
Всю заботу о больной свекрови свалили на меня одну
Все изменилось в октябре. Удар хватил Анну Ивановну прямо на даче, когда она обрезала смородину. Жанна, работавшая администратором в сетевом салоне красоты, сразу обозначила границы. Она стояла в коридоре больницы, теребила ремешок кожаной сумки и говорила, глядя на мерцающую лампу под потолком: «Я не могу, Рая.
У меня мастера, записи, отчетность. И вообще, я запах больницы физически не переношу, у меня сразу мигрень начинается и давление скачет».
В итоге каждый мой день начинался с автобуса номер сорок три.
Я ехала через мост, тащила сумки с кефиром и детскими пюрешками, мыла свекровь, меняла ей подгузники, кормила с ложки протертым супом, отмывала стены, если она в бреду опрокидывала тарелку. Жанна заглядывала по субботам. Приносила два банана в целлофановом пакете, садилась на краешек табуретки на кухне и рассказывала про нерадивых парикмахеров.
В одну из таких суббот я стояла над пластиковым тазом в ванной.
Машинку запускать было нельзя – сломался насос, ждали мастера. Я застирывала простыню хозяйственным мылом. Вода была ржавой, пахло хлоркой и застоявшейся мочой. Жанна заглянула в приоткрытую дверь. Окинула взглядом таз, мои красные, разбухшие от воды пальцы, и поправила золотую сережку.
– Слушай, Рая, – протянула она, – ты бы поаккуратнее с маминым бельем. Там в нижнем ящике комода два льняных гарнитура лежат, вологодские, с вышивкой ришелье. Еще с советских времен, ни разу не стеленные. Я их, наверное, на неделе заберу. Мне под новые обои в спальню идеально по тону. А то ты их тут в хлорке сгноишь.
Мои руки остановились.
Мыло выскользнуло, булькнув в мутную воду. Мелкие брызги полетели мне на халат. Жанна делила простыни. Делила приданое матери, которой в этот самый момент я вычищала рот от скопившейся слизи. Я медленно выпрямилась. Поясницу заломило тупой болью. Вытерла руки о подол, подошла к двери ванной и посмотрела Жанне прямо в переносицу.
– Эти гарнитуры, Жанна, я достала еще во вторник, – мой голос прозвучал глухо, из-за шума воды в трубах. – Лен отлично впитывает. Синтетика от аптечных пеленок маме кожу натирает до волдырей. Так что вологодская вышивка сейчас лежит под маминым тазом.
Отстирать ее от того, что там было утром, я не смогла, поэтому пустила на тряпки.
Жанна моргнула. Ее идеально прорисованные брови дрогнули. Она опустила взгляд на мои мокрые, пахнущие мылом руки, брезгливо поджала губы и, развернувшись на каблуках, ушла в коридор. Хлопнула входная дверь. До конца месяца она не появлялась, только звонила брату.
За колонной я услышала, как меня зовут приживалкой
Второй виток случился в декабре. У двоюродной тетки Валентины был юбилей – шестьдесят пять лет. Собрали всех в кафе на окраине, но мы с Вадимом заехали буквально на час. Мне нужно было возвращаться к Анне Ивановне ставить уколы.
В зале гремела музыка, пахло жареной свининой и дешевым коньяком. Я пошла к барной стойке, чтобы попросить контейнер – тетка настояла, чтобы я взяла кусок заливного для мамы.
За колонной, обтянутой дешевым красным бархатом, курили. Я узнала голос Жанны. Она говорила громко, перекрывая басы из колонок.
– Да прям уж святая она, – усмехнулась Жанна, стряхивая пепел в пластиковый стаканчик. – Ты вспомни, Свет, Раиса с Вадиком свою двушку Илюшке, сыночку своему, оставили, когда он женился. Сами на съемную ушли. Вот Райка и выслуживается. Бабка старая, того и гляди… А квартира-то в центре, сталинка.
Думает, мама на нее дарственную отпишет. Не выйдет. Я уже с нотариусом консультировалась. Как только мать в себя придет, сразу бумаги оформим. А Раечке мы, так и быть, холодильник старый «ЗИЛ» отдадим и микроволновку, ей на дачу таскать самое то.
Я стояла с пустым пластиковым контейнером в руках. Пальцы сжали тонкий пластик так, что он треснул с сухим щелчком. Кровь прилила к лицу, в висках застучало. В нос ударил едкий запах сигаретного дыма, перемешанный с ароматом пережаренного лука с кухни. Я посмотрела на свой треснувший контейнер.
Меня выставили приживалкой. Мои бессонные ночи, стертые колени, вонь немытого тела – все это Жанна аккуратно упаковала в удобную для нее теорию моего корыстолюбия, чтобы самой не чувствовать вины.
Я шагнула из-за колонны. Жанна стояла в компании двух племянниц. Увидев меня, она поперхнулась дымом.
– Холодильник можешь на «Авито» выставить, вместе с кузнецовским фарфором. Только ты учти, Жанна. Чтобы мама твоя до нотариуса дожила и ручку смогла в пальцах удержать, ее нужно каждый день с ложки кормить. А у меня завтра спина заболит, и я не приеду. Сама будешь ее кашей давиться заставлять.
Я бросила треснувший контейнер в урну. Развернулась и пошла к выходу, чувствуя спиной тяжелое молчание. Вадим ждал в машине. Я ничего ему не сказала, только смотрела в боковое стекло на грязный декабрьский снег.
***
Развязка наступила в конце мая. Анне Ивановне исполнилось семьдесят шесть. Мы решили собрать узкий круг прямо у нее в квартире. Вадим привез складной стол, я напекла пирогов с капустой и рыбой.
Пришла Жанна с мужем, приехал дядя Коля – старший брат свекрови, тучный, молчаливый старик с тяжелой одышкой. Анну Ивановну мы усадили в кресло. Она была в чистой фланелевой ночнушке, от нее пахло камфорой и детской присыпкой. Лицо наполовину осунулось, но глаза смотрели ясно.
Жанна принесла коробку зефира.
Положила на тумбочку, хотя прекрасно знала про мамин сахарный диабет. Мы сели за стол. Дядя Коля налил себе пятьдесят граммов водки, прокашлялся.
И тут Жанна отодвинула тарелку с моим рыбным пирогом. Достала из кожаной сумки сложенный вдвое лист бумаги А4. Разгладила его ладонью по скатерти.
– Мама, слава Богу, с нами, – начала Жанна деловитым, ровным тоном, каким обычно общалась с клиентками в салоне. – Но возраст берет свое. Мы с Толиком посовещались. Чтобы потом не бегать по инстанциям и не ссориться, я набросала предварительный порядок.
Дядя Коля, ты послушай.
Квартиру я оформляю на себя. Вадику в девяносто пятом родители на кооператив добавляли, так что тут все честно. Дачу в Кратово продаем, деньги пополам. Золото – кольцо с рубином и цепь – я сегодня заберу, а то мало ли, чужие люди в дом ходят, врачи, соцработники.
Вадим опустил голову, уставившись на бумажную салфетку. Он комкал ее пальцами, но молчал. При матери ругаться он не смел.
Жанна перевела взгляд на меня.
– А тебя, Рая, – она ткнула ногтем с идеальным маникюром в строчку на бумаге, – я из этого списка убрала. Ты не обижайся, но ты в семье человек пришлый. То, что ты тут маме помогаешь – это, извини, твой невесткин долг. Мы же с тебя денег за продукты не берем, когда ты тут обедаешь. Да и за лекарства, которые я покупала, с доли Вадима вычитать не будем.
В комнате стало тихо.
Я сидела, глядя на ее ноготь, упирающийся в белый лист. Внутри не было ни обиды, ни слез. Только вдруг стало очень жарко, и шерстяная кофта показалась тяжелой. Я отодвинула стул. Деревянные ножки скрипнули по паркету.
Встала. Подошла к своей сумке, висевшей на ручке двери, расстегнула молнию и достала связку ключей.
Подошла к столу и положила ключи прямо на Жаннин листок. Металл звякнул. На белой бумаге остался темный след от машинного масла – Вадим на днях смазывал замок.
– Пришлый человек уходит, Жанна.
Золовка дернулась: «Рая, сядь и не устраивай цирк».
– Нет, ты дослушай, – я оперлась о стол и наклонилась к ней. – Ты метры в сталинке посчитала? А теперь посчитай другое. Пеленки нужно менять три раза в день. Утром мама ходит под себя жидким. Если ты не отмоешь это сразу теплой водой с антисептиком, к вечеру на крестце кожа слезет лоскутами.
Дядя Коля поперхнулся воздухом и тяжело оперся о стол. Жаннин муж Толик отвел глаза в сторону окна.
– На левом бедре, – чеканила я, глядя Жанне в расширившиеся глаза, – пролежень. Размером с пятирублевую монету. Туда нужно закладывать заживляющую мазь. Прямо пальцем. Под ногти будет забиваться мазь и сукровица. А по ночам мама кричит. Она не просто не спит, Жанна. Она воет от боли, рвет на себе ночнушку и кусает руки тем, кто ее держит.
Я закатала рукав кофты. На запястье краснели свежие, полузажившие следы от зубов. Дочь Жанны испуганно охнула и прижала ладонь ко рту.
– Ты забрала квартиру? Забирай. С завтрашнего утра ты здесь хозяйка. Уколы в одиннадцать. Не промахнись мимо вены, там синяки сплошные. Вадим, собирайся. Мы едем домой.
Вадим молча встал, взял свою куртку с вешалки. Дядя Коля тяжело поднялся, подошел к Жанне, долго смотрел на ее побледневшее лицо, а потом тихо, с хрипом произнес:
– Эгоистичная ты, Жанка. Вся в бабку по отцу. Та тоже за копейку удавиться готова была.
Я отдала ей ключи – и весь этот ад в придачу
Прошло четыре месяца. Наступил сентябрь. Мы с Вадимом сняли небольшую однушку в панельном доме на окраине. Я устроилась в районный архив на полставки.
Жанна сиделку нанимать не стала – пожалела денег, ведь ремонт в ее квартире требовал вложений. Она попыталась тянуть маму сама.
Из элитного салона ее попросили уйти уже через месяц: кому нужен администратор, который вечно срывается с работы, опаздывает, от которого пахнет не духами, а ….. Когда мы виделись в последний раз, Жанна была в старом синтетическом пуховике. Лицо осунулось, серые мешки, волосы были стянуты в неаккуратный хвост.
Она плакала в коридоре, хватала Вадима за рукав куртки и просила: «Пусть Рая вернется, я ей буду платить из маминой пенсии, я больше не могу, я с ума сойду там ночевать!»
Вадим аккуратно, но жестко отцепил ее пальцы. «Ты же сама хотела, ты вступила в наследство, Жанна. Вот и неси его», – ответил он.
Жанна получила именно то, что заслужила – сполна, до последней капли.
Она забрала имущество и вместе с ним получила ад, который я тянула на себе полгода. Справедливость наступила. Но каждый раз, закрывая глаза, я вижу эти сухие пальцы, вцепившиеся в мой рукав. Я оставила старую, беспомощную женщину доживать в грязи просто для того, чтобы преподать урок ее алчной дочери.
Имела ли я на это право, или гордыня и обида сделали меня ничуть не лучше Жанны с ее кузнецовским фарфором?