Какая хорошая была днем идея с этими фотками про счастливые мгновения. Сейчас приехала с работы. Пересмотрела и... какие вы здесь собрались чудесные люди. Хочу сделать для всех что-нибудь хорошее. Вот еще рассказ для сборника. Про любовь. Вам. От всего сердца.
ДВЕ ЛЮБВИ
Привет, меня зовут Мерлин. В детстве я был книжным мальчиком и считал, что всегда, всё и всем можно объяснить, если найти правильные слова. На этом своем заблуждении я и потерял два передних зуба в дворовой битве в 11 лет. Я начал что-то объяснять Батону, а он просто ткнул в меня кулаком. С той поры я умнел не по дням, а по часам.
А вернувшись с фронта я понял, что есть вещи, которые вообще невозможно объяснить человеку, не бывшему на войне.
Например, почему один и тот же человек может всю жизнь любить двух женщин и при этом ни разу не изменить ни одной из них. Я сам понял это только спустя 11 месяцев после возвращения.
Мое возвращение в Москву Маринка воспринимала как ежедневный праздник. Она старалась меня развлекать чем-то столичным каждый божий день. Мне хотелось тихо сидеть на темной кухне, желательно в полной тишине и просто гладить жену по длинным каштановым волосам. А Марина набрала ворох билетов в театры, в кино на какие-то чертовы экскурсии и даже на лекции по саморазвитию. Мне кажется, она хотела в первый месяц моей Москвы впихнуть три года нашей разлуки.
Я защищался как мог, но тайфун по имени Марина несся вперед, не разбирая культурных инициатив. И в тот вечер мы сначала оказались на чём-то ужасно нудном в театре "Современник", а потом, убежав с первого действия, радостно плюхнулись за столик в плавающем на пруду бульварном кафе, недалеко от театра...
... А за соседним столиком сидела Альбина. Она просто подняла глаза и я сразу её узнал. Нет, не это лицо молодой девушки, загорелое, с серьезными серыми глазами.
Лица война стирает из памяти.
Я узнал движение. Она приподнялась и зачем-то переложила сумку-рюкзачок со стула на стул. И ее движение руки, бедра и спины... Так человек двигается только тогда, когда много раз вытаскивал раненых - очень четко и очень осторожно. Будто весь мир состоит из переломанных костей.
Она тоже меня узнала. Внимательно посмотрела, поднялась и, спокойно улыбаясь, произнесла:
- Живой... Здравствуйте!
Только это и сказала.
Я кивнул:
- Живой.
Я вскочил и отодвинул для нее стул рядом с женой. Альбина, все также улыбаясь, не говоря ни слова, пересела за наш столик.
Мы все долго молчали. Марина сидела очень прямо, расправив плечи и предельно собрав спину. Как-будто собиралась взять большой вес на грудь. Подошел официант и что-то сказал. Я ничего не слышал, но кивнул. Жена посмотрела сначала на меня, потом на Альбину, потом снова на меня.
И я почувствовал, Марина всё поняла и всё всё уже знает.
Женщины вообще понимают такие вещи быстрее мужчин.
Потому что мужчины мыслят событиями, а женщины - связями между событиями.
Марина тихо сказала:
- Я пойду прогуляюсь.
И вышла. А мы остались вдвоём.
- Ну, здравствуй, колдун-лейтенант.
- Здравствуй, сестрёнка.
Я вдруг понял, что впервые вижу её не в крови. Это было странно. На ней было светлое пальто. Волосы собраны в замысловатую косичку.
Маникюр. Духи. Такие сдобные. Ваниль или что-то типа того.
Настоящая живая столичная женщина. Как и многие на Чистопрудном бульваре. Как и моя Марина.
А память всё равно упорно дорисовывала бронежилет.
И носилки. И ту адскую военную грязь, в которой ты всегда на войне . В которой ты и снаружи весь перепачкан и внутри нанесло. И Бахмут, этот бессмысленный по своей кровавости и поэтому святой бой. Потому что все, что уходит за грань человеческих смыслов, но полито человеческой кровью - свято. И судить про это сражение и эти жертвы имеем право только мы. Те, кто выжил в Бахмуте. А остальные пусть завалят свои холеные рты...
- Ты почти не изменился, - сказала она.
- Врёшь.
- Конечно.
Мы оба засмеялись. Война умеет менять наши лица, но вот голоса, движения наших тел, отражения души в серых глазах - до этого войне не дотянуться.
Официант принес и поставил на стол три "маргариты". Вот оказывается на что я согласился! Терпеть не могу это девчоночье пойло. Мне бы чистой текилы.
Она покрутила пальцами с кровавым маникюром бокал и спросила:
- Помнишь?
Я кивнул. Такое невозможно забыть. Ночь. Бахмут. Миномётный налёт. Потом тишина, то ли меня контузило и я не слышу больше, то ли вообще вдруг резко затихло все. Очень плохая тишина.
Я лежал в воронке. Нога почти не слушалась. Каждая попытка пошевелиться казалась ужасной идеей. И я тогда подумал очень простую мысль:
- Вот и всё.
Странно.Человек всю жизнь готовится к смерти философски. Произносит пафосные речи мысленно. Придумывает завещание. Представляет, как он круто себя поведет перед концом и его уход войдет в мировую историю красиво умерших.
А встречает настоящую Смерть бытовыми фразами:
"Вот и всё."
А потом из тишины появился женский голос:
- Не спи.
Я решил, что это галлюцинация. Потому что ангелы, если существуют, должны говорить именно так.
Спокойно и без пафоса.
- Ты слышишь меня?
Потом чьи-то руки. Жгут. Укол. И - она! Ангел Милосердия. Я именно так и подумал: "Ангел Милосердия явился."
- Ты тяжёлый.
- Прости.
- Потом извинишься.
Она действительно ползла ко мне через несколько воронок.
Потом тащила меня, подвывая от тяжести и сопя. Потом лежала на спине, выдыхала и орала в небо песню. Идиотскую какую-то песню. Такую, какую сейчас никто и не поёт. Что-то про аллюминивые огурцы. Я не запомнил.
Потом мы снова ползли. Я полз как мог, отталкиваясь одной ногой и навалившись на нее всеми своими восьмьдесятью килограммами полуживого веса. Я помню, спросил тогда на очередном привале:
- Зачем?
Она посмотрела на меня как на идиота:
- Потому что ты живой.
В тот момент мне показалось, что это самый исчерпывающий философский трактат из всех существующих.
- А знаешь, - сказала Альбина, возвращая меня в московское кафе. - Я ведь тогда очень испугалась.
- Ты?
- Конечно.
- Мне казалось, ты ничего не боялась.
Она улыбнулась:
- Медсёстры просто боятся по-другому. Мы пугаемся до самых кишочков с начала, и чтобы заглушить мандраж, сразу лезем в пекло и принимаемся работать.
Я рассмеялся. И по ее вдруг загоревшимся глазам, понял, что смеюсь точно так же, как тогда. На мгновение между нами исчезли все мирные месяцы. Исчезла Москва. Исчезла вся эта сытая столичная жизнь.
А Остались только двое людей, которых однажды познакомила война.
- Марина хорошая? - спросила она.
- Лучшая.
- Дождалась?
- Да.
- Повезло тебе.
Я долго ничего не мог сказать. Смотрел на нее. Впитывал в себя ее тепло, ее взгляд, стук ее сердца. Потом сказал:
- Да.
И вдруг почувствовал странную вину. Словно должен был немедленно объяснить что-то очень важное. Что здесь нет никакого расчета, корысти, вранья. Что все по честному. Просто так сложилась жизнь.
- Знаешь... я люблю её.
- Я знаю.
- Но...
Альбина подняла руку.
- Не продолжай.
- Почему?
- Потому что я тоже знаю, что такое война.
Она отпила коктейль и вдруг сказала такое... такое... Я не знаю как передать... Понимаете, это были не просто слова, но и губы, дыхание, взгляд, судьба нас троих на много лет вперед:
- Есть любовь, с которой строят дом. И есть любовь, которая однажды вытащила тебя из смерти. Это вообще разные вещи. Их нельзя сравнивать.
Я смотрел на неё во все глаза.
Она говорила спокойно и просто. Без трагедии. Без ревности. Без мелодрамы.
Будто рассказывала на медицинском экзамене устройство человеческого сердца.
- Марина любит тебя живого.
Я любила тебя живым.
Чувствуешь разницу?
Я уже ничего такого тонкого не чувствовал, но очень старался понять.
- Когда человек вытаскивает другого с того света, - тихо сказала Альбина, - между ними навсегда остаётся нитка. Это не романчик, это что-то совсем другое. Не знаю как сказать. Тихое такое. Прочное.
И тут в кафешке заиграла песенка. Гарик Сукачев с кем-то горланили над нашим столиком "Сталинградский Вальс":
"Ты сестрёнка медицинская, а я разведчик полковой..."
Это было чересчур. Альбина заплакала. На войне такие песни кажутся наивными.
После войны понимаешь, что они документальные.
И в этот самый момент вернулась Марина.
Она села рядом. Посмотрела на Альбину. Потом неожиданно взяла её за руку:
- Спасибо. Спасибо вам.
Альбина детским движением тыльной стороной ладони вытерла слезы.
- Не за что вроде?
- За моего мужа.
На секунду мне показалось, что время остановилось и мое сердце сейчас порвется. Три человека. Две женщины.
Один мужчина. И ни капли ревности. Потому что ревность живёт там, где есть выбор.
А здесь выбора не было. Ни у кого из нас не было.
Одна женщина подарила мне будущее. Другая сохранила для меня настоящее...
...Когда мы с женой вышли из кафе, Москва шумела своими бесконечными делами.
Вокруг люди спешили по всяким делам. Кто-то кого-то ругал, а кто-то кому-то в любви объяснялся. Никому до нас двоих, переживших сейчас космическую петлю времени и чувств, не было дела.
Марина взяла меня под руку
и мы пошли молча. Через несколько минут она сказала:
- Она очень красивая.
- Да.
- И очень усталая.
- Да.
Марина кивнула и больше ничего не спросила...
Я шел рядом с женой и думал, что настоящая любовь не требует отчёта.
Она умеет различать соперницу и спасительницу.
А это совсем разные женщины...
Иногда мне кажется, что сердце человека похоже не на комнату, а на дом с множеством окон. Марина живёт в нём.
Она - моя тишина. Моё возвращение. Моя семья.
Альбина живёт в другом окне.
Там всегда ночь. Бахмут и
запах крови и йода.
И удивительная девушка, с большими серыми глазами, которая однажды, ползая по воронкам, упрямо повторяла:
- Не спи, не спи, не спи...
Потому что любовь иногда начинается не со слов "я тебя люблю", а со слов:
- Потерпи ещё немного. Мы почти выбрались.
