Глава первая
Не влюбляйся в меня
Он сел рядом со мной на станции «Садовая-Кольцевая», хотя весь вагон был почти пустой.
Это было первым странным.
Вторым странным было то, что он сел не как случайный человек, уставший после работы, не как парень, который увидел свободное место и рухнул на него всем телом, а осторожно — будто боялся потревожить воздух между нами.
Третьим странным было его пальто.
Оно выглядело дорогим, но не новым. Тёмно-серое, длинное, с тонкими серебристыми линиями у воротника. Вроде бы обычная ткань, но когда свет рекламных экранов скользнул по его плечу, я увидела, как по рукаву пробежал едва заметный синий отсвет — будто под материалом на секунду проснулась молния.
Я отвела взгляд.
В метро не принято смотреть на незнакомцев дольше двух секунд. Это правило старше всех остальных правил. Старше бесконтактной оплаты, старше турникетов с распознаванием лица, старше объявлений, которые знали твоё имя и предлагали кофе ровно в тот момент, когда ты хотела кофе.
Я смотрела в окно, где вместо темноты тоннеля тянулась прозрачная стена с проекцией города. Ночной проспект. Огни башен. Реклама нового жилого комплекса: «Живите там, где завтра уже наступило».
Я ненавидела эту фразу.
Завтра наступало всегда одинаково: будильник, работа, кофе из автомата, сообщения от мамы, которые начинались с «ты ела?», и ощущение, что жизнь идёт где-то рядом, но не со мной.
— Не влюбляйся в меня, — сказал парень.
Я всё-таки повернулась.
Он смотрел прямо на меня. Не нагло. Не самоуверенно. Скорее так, будто давно репетировал эту фразу и всё равно сказал её не вовремя.
У него было лицо человека, которого трудно забыть даже при большом желании: тёмные волосы, немного растрёпанные, как после ветра; резкая линия скул; глаза — серые или зелёные, я не поняла из-за мигающего света вагона. Красивый, конечно. Неприлично красивый. Из тех, кому в жизни наверняка всё прощают раньше, чем они успевают извиниться.
Я посмотрела на него, потом на пустые сиденья напротив.
— Простите?
— Не влюбляйся в меня, — повторил он тише.
Где-то в конце вагона кашлянул мужчина в наушниках. Электронный голос объявил следующую станцию. На стекле отразилось моё лицо: усталое, с размазанной тушью под левым глазом, с шарфом, который я утром завязала красиво, а к вечеру он превратился в мокрую тряпку.
Я засмеялась.
Не потому что было смешно. Просто мой организм не нашёл другого способа отреагировать.
— У вас это что, новая техника знакомства?
— Нет.
— Курсы пикапа будущего?
Он вздрогнул почти незаметно.
Я заметила.
— Что? — спросила я. — Попала?
Он посмотрел в сторону дверей. Над ними бежала тонкая красная линия маршрута. До моей станции оставалось четыре остановки.
— Через три дня я исчезну, — сказал он.
Я снова засмеялась, но уже не так уверенно.
— Слушайте, вы очень эффектный, но немного переигрываете.
— Я знаю.
— Знаете, что эффектный?
— Что переигрываю.
В этом была проблема: он не улыбался. Совсем. Не пытался меня очаровать. Не подмигивал, не наклонялся ближе, не делал голос ниже. Он сидел рядом, держал руки на коленях и выглядел так, будто сообщил мне не странную романтическую чушь, а прогноз погоды.
«В среду ожидается дождь. В пятницу я исчезну».
— Вам плохо? — спросила я.
— Нет.
— Вы от кого-то прячетесь?
Он слишком быстро ответил:
— Пока нет.
Я замолчала.
Вагон мягко качнуло. За стеклом вместо рекламной проекции вдруг на секунду мелькнул настоящий тоннель — чёрный, мокрый, с редкими лампами. Потом система снова подставила картинку города: небо, башни, летящие огни аэротакси.
Я никогда не любила эти проекции. Они были слишком красивыми, слишком ровными. В них даже дождь падал эстетично.
— Как вас зовут? — спросил он.
— А вы не знаете?
Он посмотрел на меня так, что я пожалела о шутке.
— Знаю, — сказал он.
У меня стало холодно между лопатками.
— Тогда зачем спрашиваете?
— Мне важно услышать это от тебя.
От «тебя» стало ещё холоднее.
Я встала.
— Отлично. На этом спектакль закончен.
Он тоже поднялся, но не перегородил мне дорогу. Просто встал рядом, чуть отступив к двери, как воспитанный человек, который понимает, что напугал девушку в метро и теперь должен исчезнуть сам, а не сообщать о своём исчезновении через три дня.
— Аня, — сказал он.
Я замерла.
Моё имя не было тайной. Его можно было увидеть на бейдже, если бы я не сняла его ещё у входа в офис. В телефоне. В пропуске. В сотне мест. Но всё равно — когда незнакомец произносит твоё имя в пустом вагоне метро, оно перестаёт быть твоим. На секунду кажется, что он украл его у тебя изнутри.
— Я видел тебя однажды, — сказал он. — Хотя для тебя это ещё не случилось.
Двери открылись.
Станция была не моя.
Я вышла всё равно.
Платформа встретила меня тёплым воздухом, запахом железа и сладких булочек из автомата. Людей почти не было. Только женщина в белом пуховике спорила с ребёнком у эскалатора, да уборочный робот медленно полз вдоль стены, ворча на препятствия.
Парень вышел следом, но остановился на расстоянии.
— Не ходите за мной, — сказала я.
— Хорошо.
И он действительно не пошёл.
Это было четвёртым странным.
Я сделала десять шагов. Потом ещё пять. Потом обернулась.
Он стоял там, где остановился, под светящейся схемой линий, высокий, тёмный, невозможный. В руках у него ничего не было — ни сумки, ни телефона, ни зонта. Только на запястье что-то блеснуло. Не часы. Скорее тонкий браслет из матового металла, вжившийся в кожу.
Я должна была уйти.
Я очень хорошо умела уходить. Из скучных разговоров, из неподходящих отношений, из магазинов, где консультант слишком настойчиво говорил «вам очень идёт». Уходить было моим талантом. Мама называла это закрытостью, подруга Лера — самосохранением, бывший — эмоциональной инвалидностью.
А я просто не любила, когда в мою жизнь входили без стука.
Но он не входил.
Он стоял и ждал, будто право приблизиться должно быть выдано отдельным разрешением.
— Откуда вы знаете моё имя? — спросила я.
— Ты сама мне сказала.
— Когда?
Он опустил глаза.
— Завтра.
Мне стало смешно и страшно одновременно. Это неприятное сочетание, как кофе с привкусом крови.
— А своё имя вы мне завтра тоже скажете?
— Нет. Сейчас. Меня зовут Илья.
— Просто Илья?
— В твоём времени — да.
Я закрыла глаза.
«В твоём времени».
Пожалуй, именно в эту секунду нормальная девушка вызвала бы охрану. Или позвонила бы подруге и громко сказала: «Лера, я на станции такой-то, тут странный мужчина». Или просто ушла бы к эскалатору, не оборачиваясь.
Но я всю жизнь боялась самого обычного. Обычной работы, обычной любви, обычного брака, обычной смерти, в которой человек сначала перестаёт хотеть, потом перестаёт ждать, потом перестаёт понимать разницу.
А этот человек был пугающим.
То есть — живым.
— Хорошо, Илья из моего времени только условно, — сказала я. — Докажите.
Он посмотрел на меня, потом на электронное табло над платформой.
— Через восемь секунд отключится свет на второй линии. Не полностью. Только на два мигания. Потом женщина у эскалатора уронит перчатку. Ребёнок поднимет её и скажет, что она похожа на мёртвую рыбку.
— Очень конкретно.
— Пять, — сказал он.
— Что?
— Четыре.
Я хотела закатить глаза.
— Три.
Свет мигнул.
Один раз.
Потом второй.
Платформа погрузилась в короткую, густую темноту, и в этой темноте я услышала, как женщина вскрикнула: «Ой!» Когда свет вернулся, её белая перчатка лежала на полу.
Ребёнок поднял её двумя пальцами.
— Мам, она как мёртвая рыбка.
Я не знаю, что выражало моё лицо. Наверное, ничего умного.
Илья смотрел не на женщину и не на ребёнка. Он смотрел на меня, и в его взгляде было столько усталой нежности, что я вдруг разозлилась.
— Вы могли это подстроить.
— Да.
— Значит, подстроили?
— Нет.
— Удобно.
Он почти улыбнулся. Почти — это когда губы ещё не решили, имеют ли право на радость.
— Я знаю.
Следующий поезд вошёл на станцию бесшумно. Новая модель, с прозрачными дверями и мягкой синей подсветкой. На мгновение наши отражения соединились в стекле: я — маленькая, напряжённая, в старом чёрном пальто; он — высокий, чужой, будто вырезанный из другого неба.
— Через три дня, — сказала я, — вы исчезнете.
— Да.
— Умрёте?
Он ответил не сразу.
— Нет. Наверное.
— Как это «наверное»?
— Никто не возвращался, чтобы уточнить.
Поезд открыл двери.
Люди начали выходить: подростки, женщина с цветами, старик с собакой в переноске. Обычная жизнь вытекала на платформу, не замечая, что рядом с ней стоит невозможное.
— Почему я? — спросила я.
Вопрос прозвучал глупо. Слишком быстро. Слишком честно.
Илья посмотрел на свои руки. На браслет. Потом снова на меня.
— Потому что через три дня ты будешь держать меня за руку.
Сердце ударило один раз — резко, больно, как кулаком в дверь.
— Я вас даже не знаю.
— Знаю.
— Что знаете?
— Что не знаешь.
Я отвернулась, потому что вдруг захотелось заплакать. Не от страха. От какой-то нелепой обиды. Человек появился из ниоткуда и говорил со мной так, будто у нас уже было что-то важное. Будто я опоздала в собственную историю, а он пришёл вернуть мне первую страницу.
— Мне домой надо, — сказала я.
— Я провожу?
— Нет.
— Хорошо.
Он опять согласился слишком легко.
Я вошла в поезд. Двери начали закрываться.
И тут он сказал:
— Аня.
Я не должна была оборачиваться.
Разумеется, я обернулась.
— Завтра в двенадцать пятнадцать ты будешь в кафе на углу Литейной и Восьмой. Ты закажешь сырники, хотя они там плохие. Я сяду напротив. Ты скажешь, что я маньяк. Потом мы пойдём смотреть город с крыши, куда нельзя подниматься. Это будет лучший день в моей жизни.
Двери сомкнулись между нами.
Поезд тронулся.
Я стояла у стекла и смотрела, как он остаётся на платформе. Не бежит. Не машет. Просто стоит.
И чем дальше поезд уносил меня в тоннель, тем яснее я понимала ужасную вещь.
Завтра в двенадцать пятнадцать я действительно буду свободна.
И я действительно очень любила сырники.
Если хотите увидеть эту главу не только в тексте, но и как кинематографичный клип — визуальная версия уже есть в Дзене.
Но это не просто повтор главы: в клипе сюжет немного другой, с отдельным поворотом и своей версией судьбоносной встречи.
Визуальная версия этой сцены — здесь: смотреть клип
Подписывайтесь на канал: дальше история станет ещё опаснее.