Я вырос в этой деревне и уехал, как все. Вернулся в сорок, когда осталось три двора и я. Дом родительский стоял пустой, я решил дожить в нём. Тишина, лес, речка. Сосед через забор, Пахом, мужик моих лет, тоже вернулся доживать. Мы сошлись, как сходятся двое последних. Вместе рыбачили, вместе пили по вечерам.
В августе в лесу начали находить зверьё.
Первым Пахом нашёл лису. Позвал меня. Лиса лежала на тропе, целая, но вывернутая. Я не буду говорить как. Скажу только, что она была неправильная, наизнанку, и при этом ещё шевелилась, тихо. Пахом хотел добить, я не дал смотреть, увёл его. Меня мутило три дня.
Потом были другие. Заяц. Собака. Косуля. Все одинаково вывернутые, все ещё живые чуть-чуть. Кто-то в лесу выворачивал зверей и оставлял. Не ел. Не по-звериному. Зверь убивает, чтобы съесть. А тут кто-то делал это ради самого дела.
Пахом сказал, медведь-шатун, больной. Я знал, что не медведь. Медведь так не умеет. Умеет что-то другое.
Старуха с третьего двора, баба Настя, слегла к осени и перед смертью, в бреду, наговорила мне про это. Я не хотел слушать, она уводила, держала за руку.
Есть в лесу такое, сказала она. Древнее. Оно само по себе никакое, голое, без тела. Оно живёт под кожей. Влезает в чужую шкуру и носит. Зверя выворачивает, чтобы понять, как тот устроен, примеряется. А когда навострится, лезет в тело покрупнее. В человечье.
Оно надевает мёртвого, сказала баба Настя, и ходит в нём, пока тот не сгниёт. Потом ищет свежего. И вот что запомни: пока оно в теле, оно как тот человек. Говорит его голосом. Помнит его память. Только не совсем. Всегда чуть не так. Ищи, где не так.
Она умерла в ту же ночь. Хоронили мы вдвоём с Пахомом, больше некому. Копали молча. Я всё смотрел на лес и думал про то, что она сказала.
После похорон Пахом стал не такой.
Мелочи. Он всегда пил чай вприкуску, с детства, я помнил. А тут стал пить внакладку, размешивал сахар, будто впервые пробовал, как это. Он был левша, а стал брать топор в правую. Он смеялся не над тем. Я скажу шутку, он смеётся секундой позже, чем надо, будто сначала считывает, что это смешное, потом смеётся.
Я списывал. Старость, горе, устал, выпили лишнего. Но копилось.
Однажды он спросил меня про мою мать. Как звали, какая была. Пахом знал мою мать всю жизнь, ел у нас за столом сто раз. А теперь спрашивал, будто заново собирал сведения обо мне. И глаза при этом были внимательные, изучающие, а не так, как смотрит старый друг.
Я стал вспоминать, когда он изменился. И понял, что после похорон бабы Насти. Мы копали могилу вдвоём, в лесу, у старого погоста. Там, где находили вывернутых зверей. Я на минуту отходил за водой. Пахом оставался один у ямы. Минуту, может две.
С той минуты он и стал не такой.
Я не спал ту ночь. Лежал и складывал. Баба Настя сказала: оно надевает мёртвого. Но Пахом живой, он ходит, говорит. Значит, не мёртвого. Значит, оно научилось влезать в живого, вытесняя. Или Пахом умер там, у ямы, на те две минуты, а встал уже не он.
Я не знал. Но знал, что тот, кто ходит теперь в Пахоме, не Пахом. Что-то влезло в него у могилы и носит, привыкает, изучает меня через него. И зачем изучает, я тоже понял. Я последний живой в деревне. Свежий. Оно примеряется к следующему телу. К моему.
Утром «Пахом» пришёл звать на рыбалку, как всегда. Стоял у калитки, улыбался. И улыбка была почти его. Почти. Я смотрел на друга, с которым вырос, и видел, что за его лицом кто-то смотрит на меня и ждёт.
Я сказал, приболел, не пойду. Он покивал, ушёл. И у калитки, уходя, оглянулся — не как оглядывается человек, а как оглядывается зверь, всем корпусом, разом, оценивая.
Я стал собираться уезжать в тот же час.
Собрался тихо. Машина была на ходу. Я хотел выехать засветло, пока оно в дневном обличье, вялое, привыкающее.
«Пахом» пришёл снова к обеду. Постучал. Я не открыл, сказал через дверь, лёг, температура. Он постоял под дверью. Долго. Молча. Я слышал его дыхание — медленное, не так, как дышит человек, с присвистом, будто через чужое горло, которое ещё не приладил.
Потом он сказал, моим собственным голосом: «Открой. Это же я».
Не Пахомовым. Моим. Оно уже сняло с меня голос, за те дни, что изучало. Готовило моё. Примеряло, как я звучу, чтобы потом ходить в моей коже и звать следующего.
Я не ответил. Сидел, зажав рот. За дверью оно постояло ещё и ушло к вечеру, вернулось в дом Пахома, доживать в нём день.
Стемнело. Я не мог ехать в темноте мимо его двора, боялся. Решил ждать рассвета и рвануть на свету.
Под утро я не выдержал, выглянул в окно, на двор Пахома.
Свет в его окне горел. И в свете я увидел его. Он сидел за столом, лицом к моему дому, неподвижно. Не спал. Не ел. Просто сидел и смотрел через двор, на мои окна, всю ночь. Ждал. И лицо в окне было Пахомово, знакомое, а поза — нечеловеческая, вывернутая чуть-чуть, как у той лисы, будто тело надето неправильно и под ним что-то не помещается.
Я дождался первого света и выехал. Пронёсся мимо его двора, не глядя. В зеркало увидел, как он встал в окне, разом, всем телом, и повернулся вслед машине.
Я гнал до трассы, до города, до людей.
Я живой. Уехал. Но вот что я понял уже потом, и от чего не сплю.
Оно сняло с меня голос. За те дни. Оно выучило меня — как я говорю, как хожу, что помню. Пахома оно надело у ямы, за две минуты. А меня оно изучало неделю, вблизи, каждый день, за рыбалкой, за столом, за разговором.
Друг, с которым я пил и рыбачил всё лето, был им уже давно. Не с похорон бабы Насти. Раньше. Я вспоминаю то лето и не могу понять, когда Пахом был ещё Пахомом. Может, он и вернулся-то в деревню уже не Пахомом. Может, я всё лето рыбачил и пил не с другом, а с тем, что носило его, и приглядывалось ко мне, и ждало, пока я привыкну, доверюсь, подпущу близко.
Оно не примерялось к моему телу у калитки. Оно примерялось всё лето. И я сам его подпустил.
Так что если вернёшься в родную глушь, и встретишь там старого друга, тоже вернувшегося доживать, и он будет рад тебе, и вы сойдётесь, как сходятся последние, приглядись к нему.
Так же ли он смеётся. Той ли рукой берёт ложку. Помнит ли то, что должен помнить.
Потому что, может, друга давно нет. А то, что сидит с тобой за столом и зовёт рыбачить, просто выучивает тебя. Медленно. Чтобы потом надеть.
И самое страшное не в том, что оно придёт.
А в том, что оно, может, уже год как рядом. И ты сам наливаешь ему по вечерам.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#страшныеистории #славянскийхоррор #мистика #деревенскиебыли