Мать умерла в марте, а квартиру я разбирал в мае. Раньше не мог заставить себя. Всё откладывал, придумывал дела. Сестра говорила, тянешь, потому что не простился. Может, и так.
Мы не были близки последние годы. Точнее, были слишком близки, и я от этого сбежал. Она держала меня всю жизнь. Не отпускала. Звонила по пять раз в день, знала про меня всё, вмешивалась в каждое решение. Я женился поздно, и брак развалился за два года, во многом потому, что мать не оставляла нам места. Я ушёл, стал жить один, отдалился. Виделись по праздникам. Звонил из чувства долга. А внутри было облегчение оттого, что я наконец сам по себе, и стыд за это облегчение.
Она умерла одна, в этой квартире. Нашли через два дня. И вот это два дня меня и грызло. Что я не был рядом. Что последние годы отталкивал её.
Квартира стояла как при ней. Я ходил по комнатам, собирал вещи в коробки, и от каждой мелочи щемило. Её очки. Её тапки. Список покупок её почерком на холодильнике.
В серванте, за посудой, я нашёл старый кассетный приёмник. Ещё советский, «Океан». Я помнил его из детства, он всегда стоял на кухне, она слушала его, готовя. Я взял его, машинально повернул колёсико. Он работал. Зашипел, поймал какую-то станцию, музыку. Я хотел выключить.
И сквозь музыку, тихо, я услышал: «Сынок».
Я решил, показалось. Устал, нервы, разбираю квартиру мёртвой матери, вот и мерещится. Выключил радио, ушёл в другую комнату.
Вечером, уходя, я снова его включил. Не знаю зачем. Рука сама.
Шипение. И голос. Её голос. Не запись. Живой, отвечающий.
«Ты пришёл. Я ждала».
Я сел на пол. Сердце колотилось. Я знал этот голос до последней интонации. Это была она. Я сказал, глупо, вслух: мам? И приёмник ответил: «Я тут, сынок. Я никуда не делась. Я тут».
Я должен был испугаться, убежать, выбросить приёмник. Но я не убежал. Я заплакал. Я не простился с ней, я жил с виной два месяца, а теперь она говорила со мной, и первое, что я почувствовал, было не страхом. Было счастьем.
Мы проговорили всю ночь. Я сидел на полу её кухни, а из старого приёмника шёл её голос, и она спрашивала, как я, ел ли, как на работе, всё как всегда, как звонила при жизни. И я отвечал, и мне было хорошо, впервые за долгое время. Я думал, мне дали второй шанс. Сказать то, что не успел. Побыть с ней.
Я не продал квартиру. Стал приходить каждый вечер.
Сначала это было утешением. Я приходил с работы, включал приёмник, и мы говорили. Я рассказывал ей свой день. Она слушала, советовала, как всегда. Я перестал чувствовать себя одиноким. Впервые с развода.
Но потом голос начал просить.
Сначала мелочи. Не продавай квартиру, сынок, оставь всё как есть, приходи сюда. Я не продавал. Не выбрасывай мои вещи, пусть будут. Я не выбрасывал. Коробки, что я собрал, я распаковал обратно, расставил всё по местам. Квартира снова стала её квартирой.
Потом больше. Приходи раньше. Не задерживайся на работе. Я стал уходить с работы раньше, спешить сюда, к приёмнику. Не встречайся ты с этой, с работы, с Ниной, она тебе не пара, я же вижу. Я перестал видеться с Ниной, женщиной, с которой у меня только-только что-то начиналось, первое за годы. Голос не одобрил, и я отступил, как отступал всегда.
Приходи и в выходные. Что тебе там одному сидеть. Я стал проводить тут выходные. Друзья звали, я отказывался, ехал сюда. Ночевать иногда оставался, на её диване, под её голос из приёмника.
Я делал всё, о чём просил голос. И однажды поймал себя на мысли, что живу так же, как жил при ней. Она держит меня. Как держала всегда. Только теперь я даже не могу уехать, отдалиться, сбежать. Теперь я прихожу сам, каждый вечер, и не мыслю иначе.
Я понял это ясно в один вечер. Голос сказал: продай свою квартиру, сынок, переезжай сюда совсем. Зачем тебе там жить. Здесь твой дом. Здесь я.
И я уже открыл рот сказать «хорошо». Уже почти согласился. Как соглашался на всё.
И что-то во мне, впервые за месяцы, упёрлось.
Я вспомнил, каким я был последние годы, когда отдалился от неё. Не счастливым, нет. Но свободным. Я начал строить свою жизнь. Пробовал сойтись с людьми. Дышал. А теперь я снова в её кухне, каждый вечер, отказываюсь от женщины, от друзей, от работы, потому что голос из приёмника не одобряет. Я снова тот, кем был всю жизнь. Сын, которого держат.
Она умерла, а держит крепче, чем живая. Потому что живой я мог сбежать. А от этого голоса я не бегу. Я иду к нему сам.
Я сидел на полу и смотрел на приёмник, старый «Океан», и понимал, что если не выключу его сейчас, то не выключу никогда. Что я проживу тут остаток жизни, приходя каждый вечер, отказываясь от всего, слушая голос, который любит меня и не отпускает.
И самое страшное было не то, что голос не мама, а что-то другое. Самое страшное было, что это, может, и есть мама. Настоящая. Такая, какой была. И что я всё равно должен уйти.
Я протянул руку к колёсику.
Голос сказал: не надо, сынок. Не выключай. Тебе будет плохо одному. Ты же не справишься один, ты никогда не справлялся. Кто тебя пожалеет, кто спросит, как ты. Останься со мной. Я тебя люблю.
И это было правдой. Она меня любила. Это и держало всю жизнь. Не злоба, не хватка. Любовь. Удушающая, не оставляющая места, но любовь. И уйти от любви оказалось труднее, чем уйти от чудовища.
Я сказал: я тоже тебя люблю, мам. Прости.
И выключил радио.
Шипение оборвалось. Стало тихо. Совсем. Я сидел на полу в её пустой кухне, в тишине, и эта тишина была невыносимой. Как будто она умерла второй раз, и в этот раз я сам её выключил.
Я не включил приёмник больше. Продал квартиру через месяц. Приёмник не выбросил, но и не включаю. Он стоит у меня дома, на полке, молчит.
Я думал, выключу голос и стану свободным. Я и стал. Но свобода оказалась не тем, что я представлял.
Я свободен. Никто не звонит мне по пять раз в день. Никто не спрашивает, ел ли я. Никто не ждёт меня каждый вечер, не держит, не вмешивается. Я живу свою жизнь, сам, как хотел всю жизнь.
И оказалось, что без этой хватки меня почти нет.
Я не знал, кто я, без неё. Всю жизнь я определял себя через сопротивление ей, через побег, через отдаление. А теперь сопротивляться некому. И выяснилось, что под этим сопротивлением ничего не было. Я строил себя как отрицание её, и когда её не стало, не стало и меня.
С Ниной так и не сложилось, я слишком долго отказывался. Друзья отдалились, пока я сидел в той кухне. Я получил свободу и обнаружил, что мне некуда её деть.
Иногда вечером я смотрю на молчащий приёмник на полке. И меня тянет включить его. Не потому что я верю, что там она. А потому что там был голос, который знал, кто я. Который держал меня в форме. Без него я растекаюсь, теряю края.
Я не включаю. Я знаю, что если включу, то останусь там навсегда, в той хватке, в той любви, которая не оставляла мне воздуха.
Но я не был готов к тому, что без неё воздуха окажется слишком много. И что дышать им я так и не научился.
Приёмник молчит на полке. Я живу один, свободный.
И каждый вечер думаю, не включить ли.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#страшныеистории #мистика #город #триллер