Представьте себе лондонскую типографию 1580 года. Пахнет краской и сыростью, за окном декабрь, грязный снег лежит на булыжниках Флит-стрит. Печатник Ричард Джонс, человек предприимчивый и хваткий, регистрирует в реестре Компании торговцев канцелярскими товарами новую однолистную балладу. Он платит пошлину в четыре пенса, получает разрешение и запускает тираж. Текст — жалоба влюблённого на некую «госпожу в зелёных рукавах», которая отвергла его ухаживания. Мелодия прилагается. Баллада расходится мгновенно: её поют в тавернах, на ярмарках, в гостиных. Через четыреста с лишним лет её будут знать на всех континентах — от токийских музыкальных шкатулок до нью-йоркских рождественских ярмарок. Но вот имя человека, в чьей голове впервые сложились эти шесть нот нисходящей тоски, не знает никто. И никогда не узнает.
Мы живём в эпоху, когда у каждой песни есть паспорт: композитор, поэт, правообладатель, дата первой публикации. Принято считать, что за любым хитом стоит конкретный человек с биографией, вредными привычками и банковским счётом. Однако с самыми знаменитыми мелодиями человечества всё устроено ровно наоборот. Те, что напевают в душе не задумываясь; те, под которые танцуют на свадьбах и провожают в последний путь; те, что становятся гимнами восстаний и музыкальным сопровождением детства, — появились словно бы из воздуха. Из гула хлопковых плантаций, из рисовых полей Пьемонта, из пабов Корка, из аппалачских шахтёрских посёлков. Их создатели растворились во времени, как соль в воде. Осталась только музыка.
Вот семь самых поразительных случаев, когда мелодию знает каждый, а имени её автора не сможет назвать почти никто.
«Greensleeves» и тень короля
Это, пожалуй, самая древняя и самая загадочная история в нашем списке. «Greensleeves» звучит в английской культуре как нечто само собой разумеющееся — вроде Биг-Бена или файв-о-клока. Её играют на колокольнях, на рождественских открытках и в лифтах дорогих отелей. Она легла в основу рождественского гимна «What Child Is This?» и вдохновила бесчисленное множество джазовых и рок-обработок. Но кто её написал?
Легенда, красивая, романтичная и почти наверняка ложная, гласит, что автором был не кто иной, как Генрих VIII — король Англии, знаменитый многоженец и самодур. Якобы он сочинил эту мелодию для Анны Болейн, своей будущей жены, в пору страстных ухаживаний, примерно в 1520-е годы. Версия прижилась в массовом сознании настолько, что в голливудских фильмах о тюдоровской эпохе «Greensleeves» непременно звучит при появлении короля.
Проблема в том, что музыковеды не находят для этой атрибуции ни малейших оснований. Да, Генрих VIII действительно сочинял — сохранилось 34 его произведения, самое известное из которых называется «Pastyme with Good Company». Но «Greensleeves» стилистически принадлежит к итальянской манере, распространившейся в Англии лишь после смерти короля. Мелодия построена на повторяющейся басовой фигуре (basso ostinato), характерной для позднего Ренессанса, — такие вещи вошли в моду в елизаветинскую эпоху, примерно через два десятилетия после кончины Генриха.
Самое раннее документальное упоминание — регистрация однолистной баллады в 1580 году издателем Ричардом Джонсом под названием «A Newe Northern Dittye of ye Ladye Greene Sleves». Ни одного экземпляра этого первого издания не сохранилось. Самая ранняя дошедшая до нас копия датируется 1584 годом. Имени композитора на ней нет — как, впрочем, и на подавляющем большинстве уличных баллад того времени. Авторство попросту никого не интересовало: это был скоропортящийся товар, что-то вроде сегодняшней дешёвой газетной заметки, которую прочёл и выбросил.
Шекспир, большой любитель народной музыки, дважды упоминает эту песню в «Виндзорских насмешницах» (1602), где Фальстаф восклицает: «Let the sky rain potatoes! Let it thunder to the tune of Greensleeves!» — к тому моменту баллада была уже настолько вездесущей, что сделалась предметом иронии. За четыре столетия с той поры мелодия только нарастила свою популярность, пережила империи, войны и музыкальные революции. А имя автора так и осталось пустым местом в истории.
Дом, которого, возможно, не было
Нет более кинематографичного примера народной песни без автора, чем «House of the Rising Sun». Мрачная баллада о погубленной жизни в Новом Орлеане — в 1964 году её записала британская группа The Animals, и она мгновенно взлетела на первые строчки хит-парадов в США и Великобритании. Эрик Бёрдон, вокалист группы, пел её так, будто сам прожил эту судьбу, — с надрывом, с густым блюзовым отчаянием. Миллионы слушателей были уверены, что песню написали сами Animals, или как минимум Боб Дилан, исполнявший её раньше.
На самом деле корни вещи уходят в такую толщу времени, что проследить их до конца невозможно. Первая известная запись, «Rising Sun Blues», была сделана в 1933 году аппалачским фолк-музыкантом Кларенсом «Томом» Эшли. Тот утверждал, что выучил песню от своего деда. Дед Эшли женился примерно в годы Гражданской войны в США — стало быть, мелодия существовала как минимум с середины XIX века. Американские шахтёры напевали её ещё в 1905 году.
Но и этот рубеж, скорее всего, не предел. Фольклорист Алан Ломакс, записавший несколько версий в Кентукки в 1937 году (включая пронзительное исполнение 16-летней Джорджии Тёрнер, дочери шахтёра), предположил, что корни баллады уходят в английскую народную традицию — к балладе XVI века «The Unfortunate Rake», которая также породила знаменитую «St. James Infirmary Blues». Более того, в 1953 году Ломакс записал в графстве Суффолк пожилого фермера Гарри Кокса. Тот спел песню «She Was a Rum One» со строками: «If you go to Lowestoft, and ask for The Rising Sun / There you'll find two old whores and my old woman is one». Lowestoft — самая восточная точка Англии, там действительно существовало заведение под названием The Rising Sun. Крайне маловероятно, что Кокс когда-либо слышал американскую версию, — песня, судя по всему, мигрировала из Англии в Америку, а не наоборот.
Что же это было за «Восходящее солнце»? В английской традиции так называли пабы и публичные дома. В Новом Орлеане действительно существовала гостиница Rising Sun Hotel на Конти-стрит, сгоревшая в 1822 году, — но была ли она прототипом того самого «дома», установить невозможно. Вероятнее, что это собирательный образ: плохое место, символ падения. Песня пережила невероятное количество интерпретаций — от Вуди Гатри и Лидбелли до Джоан Баэз, Джими Хендрикса и даже южноафриканской певицы Мириам Макебы. Автора нет. И уже не будет.
Свидание, которого не случилось
В 1966 году дуэт Simon & Garfunkel выпускает альбом «Parsley, Sage, Rosemary and Thyme», и заглавная вещь с него становится одним из главных хитов эпохи фолк-ривайвла. У «Scarborough Fair / Canticle» завораживающая, гипнотическая мелодия и странный текст: некто просит передать привет бывшей возлюбленной в Скарборо и перечисляет заведомо невыполнимые задания — сшить рубашку без швов и иголок, найти акр земли между морем и берегом. Кто это придумал? Пол Саймон, разумеется, — отвечает средний слушатель. И ошибается.
Пол Саймон впервые услышал эту песню в 1965 году в исполнении британского фолк-гитариста Мартина Карти. Тот, в свою очередь, перенял её из сборника Фрэнсиса Джеймса Чайлда — легендарного американского фольклориста XIX века, каталогизировавшего 305 английских и шотландских народных баллад. В этом каталоге «Scarborough Fair» значится под номером 2 как «The Elfin Knight», «Эльфийский рыцарь». Сюжет древний, почти былинный: эльф угрожает похитить девушку, если она не выполнит невыполнимых заданий, — мотив, явно восходящий к средневековым легендам.
Мелодию, которую мы знаем сегодня, записали в 1947 году от Марка Андерсона, 73-летнего отставного свинцового шахтёра из деревни Миддлтон-ин-Тиздейл, графство Дарем. Андерсон спел её фольклористу Юэну Макколлу, и тот включил запись в сборник. Шахтёр, родившийся в 1874 году, слышал этот напев в детстве от стариков, которые, в свою очередь, слышали его от своих дедов. Цепочка устной передачи тянется в XVII век — примерно к 1670-м годам, когда, как считается, и оформилась версия, близкая к современной.
Любопытная деталь: знаменитый рефрен про parsley, sage, rosemary and thyme, придающий песне средневековый колорит, возможно, гораздо моложе, чем кажется. Эти травы не фигурируют в самых ранних версиях «The Elfin Knight» — они появились в региональном йоркширском варианте лишь в XIX веке. Однако именно они создали ту магию, которая завораживает слушателя. Кто решил добавить петрушку и розмарин — неизвестно. Как неизвестно и имя первого человека, придумавшего сюжет про эльфа и невыполнимые задания.
Гимн, сложившийся на рисовом поле
Это, пожалуй, самый драматичный случай в нашем списке: песня, за несколько десятилетий превратившаяся из локальной трудовой жалобы итальянских крестьянок во всемирный гимн сопротивления. В 2017 году испанский сериал «Бумажный дом» (La Casa de Papel) сделал «Bella Ciao» музыкальным символом глобального протеста — её запели на демонстрациях от Гонконга до Стамбула, от Киева до Сантьяго. Но кто её автор — по-прежнему загадка.
Достоверно известно следующее. В конце XIX века на рисовых плантациях в долине реки По, на севере Италии, работали монди́не — женщины-сезонницы из беднейших слоёв. С апреля по июнь они стояли босиком по колено в ледяной воде, сгибая спины над рядами рисовых побегов, выпалывая сорняки. Условия были ужасающими: четырнадцатичасовой рабочий день, мизерная плата, произвол надсмотрщиков. Женщины пели — медленные, горькие песни-протесты. Одна из них называлась «Alla mattina appena alzata» — «Утром, едва проснувшись». Самый ранний записанный текст датируется 1906 годом и происходит из окрестностей Верчелли, Пьемонт. Автор не указан, да его и не существовало как понятия. Песни монди́не складывались коллективно — строка за строкой, год за годом.
В годы Второй мировой войны кто-то переписал текст: вместо padrone — хозяина-эксплуататора — появился invasor, захватчик-фашист. «Bella Ciao» стала звучать в партизанских отрядах. Или, если быть строгими историками, — скорее НЕ стала. Крупнейший итальянский исследователь партизанской песни Чезаре Бермани и журналист Джорджо Бокка (сам бывший партизан) в один голос утверждают: в двадцать месяцев партизанской войны Бокка ни разу не слышал, чтобы кто-то пел «Bella Ciao». Реальными гимнами Сопротивления были «Fischia il vento» на мотив «Катюши» и сама «Катюша», которую обожали в бригадах Гарибальди. Партизанская версия «Bella Ciao» впервые была опубликована лишь в 1953 году в журнале «La Lapa», а массовую известность получила после фестиваля в Сполето 1964 года — уже в качестве ретроспективного гимна.
Что до музыки, то музыковед Фаусто Джованнарди недавно обнаружил поразительную параллель: мелодия «Bella Ciao» практически нота в ноту совпадает с идишской песней «Koilen» («Уголь»), записанной в 1919 году в Нью-Йорке клезмерским аккордеонистом Мишкой Цигановым. Была ли мелодия заимствована и переработана в Италии — или, напротив, у неё общеевропейские корни? Никто не знает. Зато теперь эту мелодию поют миллионы людей, никогда не слышавших ни о монди́не, ни о рисовых полях Пьемонта.
Куда пришёл — оттуда и ушёл
Тот, кто был жив и в сознании в 1994 году, не мог избежать этой песни. Шведская евродэнс-группа Rednex в нелепых ковбойских шляпах, с синтезаторным битом и гипнотическим речитативом ворвалась в чарты тридцати стран и продала более шести миллионов копий сингла. Мир танцевал под незамысловатый мотив, понятия не имея, что ему как минимум полтора столетия.
«Cotton-Eyed Joe» — чистокровный американский фольклор, причём довоенный, в буквальном смысле — до Гражданской войны 1861–1865 годов. Американский фольклорист Дороти Скарборо в 1925 году опубликовала в книге «On the Trail of Negro Folk-songs» несколько версий песни, собранных по всему Югу. Её сестра слышала этот напев от рабов на техасской плантации ещё до войны. Другой информант, человек из Луизианы, помнил, как негры пели её на хлопковых плантациях, когда он был ребёнком. Это означает, что мелодия циркулировала в южных штатах как минимум с 1840–1850-х годов.
Первая печатная версия появилась в 1882 году в издательстве Harper and Brothers — её записала Луиза Кларк Пирнелл, выросшая на плантации в Алабаме. Текст диалектный афроамериканский, сюжет — классическая история о том, как некий Коттон-Айд Джо увёл у рассказчика невесту и укатил с ней в Теннесси. Рефрен «If it hadn't been for Cotton-Eyed Joe / I'd been married long ago» пережил все эпохи.
Кто такой Cotton-Eyed Joe? Версии разнятся. «Хлопковые глаза» могли означать глаза, побелевшие от трахомы или сифилиса, или просто очень светлые радужки на тёмном лице, или даже взгляд человека, ослепшего от самодельного алкоголя. Возможно, за песней стоял реальный человек — но никаких доказательств тому нет.
Самая неожиданная деталь вскрылась, когда Падди Молони, лидер ирландской группы The Chieftains, услышал «Cotton-Eyed Joe» на гастролях в Техасе и тут же опознал в ней старинную ирландскую народную мелодию «The Mountain Top». Судя по всему, песня переплыла Атлантику вместе с ирландскими иммигрантами, мутировала на американском Юге, впитала африканские ритмы — и через полтора столетия вернулась обратно в Европу в виде шведского техно-хита. Потрясающая биография для вещи, у которой нет автора.
Разбойник, предательница и вечная ирландская душа
Среди всех песен этого списка у «Whiskey in the Jar» — самая кинематографичная родословная. Это разбойничья висельная баллада — жанр, в котором британцы и ирландцы были непревзойдёнными мастерами. Сюжет прост и безжалостен: лихой налётчик грабит военного (в классической версии — капитана Фаррелла), считает добычу в своём логове, а потом его предаёт возлюбленная (Молли или Дженни — в разных вариантах), и он оказывается в тюремной камере с ядром на ноге. Финал открытый, но подразумеваемый — виселица.
Историки связывают песню с реальным персонажем — ирландским разбойником с большой дороги Патриком Флемингом, который орудовал в середине XVII века, во времена кромвелевского вторжения в Ирландию. Флеминг грабил и богатых, и бедных, не щадил ни женщин, ни детей, но однажды попался — и совершил легендарный побег из камеры смертников через дымоход. Его поймали снова и повесили в 1650 году. После смерти он неожиданно приобрёл ореол народного героя: о нём слагали стихи и баллады. Одна из них, как считается, и стала основой «Whiskey in the Jar».
Самый ранний печатный вариант, близкий к современному, появился в середине 1850-х годов в виде уличной баллады под названием «The Sporting Hero, or Whiskey in the Bar». В эпоху Гражданской войны в США ирландский 69-й нью-йоркский полк («Fighting 69th») переделал песню в строевой марш «We'll Fight for Uncle Sam», сохранив мелодию.
В XX веке балладу переоткрыли заново. Сначала — ирландская группа The Dubliners в 1967 году, чья версия стала канонической для всех пабов от Дублина до Бостона. Затем — Thin Lizzy в 1972-м: Фил Лайнотт превратил народную балладу в хард-роковый гимн с сокрушительным гитарным риффом. А в 1998 году Metallica записала кавер, получивший «Грэмми», — и древняя песня о разбойнике XVII века зазвучала на стадионах от Токио до Рио.
Имени автора нет нигде — ни в одной из этих версий. Его стёрло время. Осталась только песня — живая, опасная, пахнущая виски и порохом.
Мелодия, которую человечество поёт чаще всех остальных
Это самый парадоксальный случай. В отличие от всех предыдущих песен, у «Happy Birthday to You» авторство НЕ является тайной для историков. Более того, документально подтверждено, кто, где и когда её написал. Но это ничего не меняет: попросите любого человека на улице — от Нью-Йорка до Новосибирска — назвать создателей самой знаменитой поздравительной песни в мире, и ответом будет молчание.
В 1893 году две сестры из Луисвилла, штат Кентукки, — Пэтти Смит Хилл и Милдред Джейн Хилл — сочинили простенькую приветственную песенку для детского сада, где Пэтти работала воспитательницей. Пэтти написала слова: «Good morning to you / Good morning to you / Good morning, dear children / Good morning to all». Милдред, органистка и пианистка с консерваторским образованием, придумала мелодию — шесть нот, гениальных в своей элементарности. Песенка была опубликована в сборнике «Song Stories for the Kindergarten» в том же 1893 году.
Кто именно, когда и при каких обстоятельствах заменил слова «Good morning to all» на «Happy birthday to you», история умалчивает. Вероятно, это произошло стихийно: кому-то в каком-то детском саду пришло в голову спеть знакомую мелодию на день рождения ребёнка, всем понравилось — и понеслось. К 1910-м годам «Happy Birthday to You» уже пели по всей Америке. В 1935 году компания Summy Company зарегистрировала на неё авторские права, и началась эпопея, длившаяся 80 лет. Корпорация Warner/Chappell Music, купившая права в 1988 году, зарабатывала на песне около двух миллионов долларов ежегодно — до 2015 года, когда федеральный суд США наконец признал авторские права на «Happy Birthday» недействительными и песня перешла в общественное достояние.
Ни Пэтти, ни Милдред не дожили до этого момента. Пэтти Хилл стала выдающимся педагогом, профессором Колумбийского университета, основательницей Национальной ассоциации дошкольного образования. Милдред умерла рано, в 1916 году, и до конца дней не подозревала, что её безыскусная утренняя мелодия станет самой исполняемой песней на планете.
Сегодня «Happy Birthday to You» переведена на десятки языков. Её поют в Антарктиде и на Международной космической станции. Без неё невозможно представить ни один день рождения — и при этом имена двух скромных сестёр из Кентукки неизвестны девяноста девяти целым и девяти десятым процента человечества.
Можно ли сказать, что мы потеряли что-то важное, лишившись имён создателей этих мелодий? Вряд ли. Скорее наоборот: в таком растворении автора в стихии народной памяти есть особая справедливость. Великая песня становится больше своего создателя. Она перестаёт быть чьей-то собственностью и делается общей — как язык, как воздух, как шум дождя за окном. Её поют не задумываясь о происхождении, и в этом её подлинное бессмертие.
А у вас есть мелодия, которую вы знаете с детства, но понятия не имеете, кто её написал?