Знаете, как порой бывает - хорошо живёшь с мужем, все в семье ладится, все счастливы. А потом приезжает свекровь и начинается форменный Ад. Согласна, что это все звучит крайне банально. Но именно так произошло со мной. Свекровь чуть не разбила семью. К счастью, не смотря на все ее старания, ей не удалось это сделать. Хоть она и старалась.
Мы с Петей почти год назад переехали в далёкое и экзотическое Рио-де-Жанейро. Не ради пальм и карнавалов, а потому что Петя загорелся: «Там жизнь кипит!» Ну, кипит, не спорю. Только в первый же день нас чуть не смыло ливнем.
Мы стояли под козырьком магазина, мокрые, с одним зонтом на двоих, и Петя радостно говорил: «Вот это эмоции!» А я думала: «Эмоции у меня будут, когда найду, где сушить паспорт». Продавец в магазине смотрел на нас с сочувствием и одновременно с таким видом, будто каждый день видит русских, которые приехали покорять тропики без дождевиков. Он молча протянул нам бумажные полотенца. Мы вытерли лица, поблагодарили, а он только головой покачал: «Primeira chuva, sempre assim». Я не знала, что это значит, но по тону поняла: «С первым дождём вас».
Сначала всё шло как в туристическом буклете: океан, горы, попугаи кричат. Я быстро поняла, что португальский — это крайне занимательный язык. Я пыталась сказать «боа тарде» (добрый вечер) в кафе, а получилось, будто я заказала не кофе, а драку. Бармен улыбнулся, налил мне эспрессо и подмигнул: «Tudo bem, menina». И от этого подмигивания стало чуть легче.
Петя устроился на удалёнку, я начала подрабатывать переводами, потихоньку учили язык. Научились выбирать район, где не страшно гулять вечером, и магазин, где продавец знает, что «чуть-чуть острого» для русского — это «совсем без перца» для бразильца. Мы даже гордились собой: мол, вот мы какие, покоряем Рио!
И тут приходит письмо. От мамы Пети. «Я соскучилась. Прилечу на месяц. Встречайте!»
Месяц. Слово-то какое безобидное. Четыре недели. Тридцать дней. А по ощущениям — тридцать лет.
Мама приехала с тремя чемоданами и одной маленькой сумочкой, которую держала при себе, как будто там были золотые слитки.
С порога она осмотрела нашу квартиру, вздохнула так, что сдвинулись жалюзи, и сказала:
— Ну и квартирка. Почему такая большая? И пахнет… как будто фруктами.
Я улыбнулась. Петя покраснел. Попугай соседа сверху прокричал что-то явно неучтивое, и мама посмотрела на потолок с таким видом, будто там висела табличка «Добро пожаловать в Ад».
Дальше началось веселье.
Свекруха переставила все тарелки по размеру: большие к большим, средние к средним, маленькие — в отдельный шкафчик, «чтобы не путались». Выбросила половину наших «непонятных» специй, потому что «нормальная еда — это соль и перец». Нашла в шкафу мои шорты, покрутила в руках и сказала:
— В таких только по пляжу бегать. А не по дому.
— Мама, — тихо сказал Петя, — тут жарко.
— Жарко, — парировала мама, — было в бане. А тут тропики. Надо себя уважать и не ходить в таком на улице.
Каждое утро начиналось с её вздоха и фразы: «В нашем доме так не делали». Я пыталась шутить: «Зато в нашем доме делали».
Однажды я приготовила фейжоаду — традиционное бразильское блюдо с чёрной фасолью, бананами и мясом. Мама попробовала, пожевала, проглотила с героическим усилием и сказала:
— Вкусно… по-своему. Но я бы туда лаврушку добавила и мальца жаренного.
Я чуть не рассмеялась в голос. Такая дичь, да в фейжоаде. Это как в борщ добавить кокосовую стружку.
Но самое смешное было на прогулке. Мы пошли на рынок. Мама шла, как барин на осматриваюший свои владения: щупала авокадо, нюхала ананасы, качала головой. К нам подошёл уличный музыкант, сел рядом, заиграл на гитаре, улыбнулся и протянул шляпу. Мама посмотрела на него, потом на шляпу, потом на нас:
— Он что, деньги просит?
— Да, мам, — сказал Петя. — Это артист.
— Артист, — повторила мама. — У нас артисты в филармонии выступают. А тут… на тротуаре. Шиш ему, а не деньги.
Музыкант, видимо, что-то понял по нашим лицам, подмигнул маме и запел что-то весёлое. И тут случилось чудо: мама вдруг улыбнулась. Не широко, не радостно, а так, будто сама удивилась, что может улыбаться. И бросила в шляпу кокосовый орех. Музыкант поклонился, сказал «Obrigado!» и пошёл дальше.
А вечером, когда мы сидели на балконе, смотрели на закат и пили чай (да, мама настояла на чае, и я не стала спорить), она вдруг сказала:
— Тут красиво. По-другому, но красиво.
Мы с Петей переглянулись. Как будто услышали пароль от сейфа, который год не могли открыть.
Но потом начались настоящие бытовые войны.
Например, вопрос мытья пола. Мама была убеждена, что пол нужно мыть только шваброй с тряпкой, которую надо отжимать руками. Я же купила моп с отжимом — удобно, быстро. Мама посмотрела на мой моп, как на инопланетную технологию:
— Ты что, пол пылесосишь? Это не уборка, это баловство.
— Это моп, — терпеливо объясняла я. — Он собирает пыль и грязь, и его можно постирать в машинке.
— В машинке, — повторила она. — А раньше тряпку стирали руками, сушили на батарее…
— Здесь нет батарей, — напомнила я. — Здесь всегда плюс двадцать восемь.
Мама только покачала головой и посмотрела на меня взглядом, который говорил: утри сопли, лентяйка, я устрою тебе Ад.
Ещё был великий спор о фруктах. Я купила манго, разрезала, подала. Мама попробовала, поморщилась:
— Кислятина.
— Оно спелое, — возразила я. — Просто не такое, как яблоки.
— Яблоки, — сказала мама, — это фрукт. А это… гадость какая-то заморская.
И достала из сумки банку селедки в яблочном повидле, которое привезла с собой.
Был и скандал с кондиционером. Мама считала, что кондиционер — это прямой путь к воспалению лёгких, и требовала закрывать окна и включать вентилятор. Я же после московского лета знала, что вентилятор в Рио — это как дуть на суп, чтобы он быстрее остыл: вроде что-то делаешь, а толку ноль.
— Кондиционеры провоцируют глобальное потепление и воспаление легких, — ворчала мама.
Однажды свекровь решила, что пора «навести порядок» в моих рабочих файлах. Она открыла мой ноутбук, начала кликать, что-то удалять, что-то переименовывать. Я зашла на кухню, увидела это, и у меня внутри всё похолодело.
— Что вы делаете! — крикнула я.
— Навожу порядок — буркнула она. — И почему у тебя там все на непонятном языке?
— Потому что я работаю с иностранцами! — уже почти кричала я.
Петя встал между нами, как живой щит:
— Мама, Катин ноутбук не трогай, ладно?
Мама посмотрела на него, вздохнула, закрыла крышку ноутбука и сказала:
— Ладно. Но порядок наводить всё равно надо.
В тот вечер я плакала на балконе. Петя вышел, сел рядом, обнял.
— Прости, — шептал он. — Я не думал, что она будет так… активно помогать.
— Она не помогает, — всхлипывала я. — Она выносит мне мозг!
Он улыбнулся, вытер мне слёзы:
— Мы справимся. Месяц всего.
Но месяц тянулся, как год.
Кульминацией стал день, когда мама решила, что пора научить меня «нормально» готовить борщ. Она достала свёклу, огурцы, горошек, селёдку, какую-то специальную приправу, прочие ингредиенты для ее фирменного блюда:
— Сегодня будем делать борщик как надо. У нас в Краснодарском крае все так готовят. Да и в Москве и Питере тоже.
Я пыталась объяснить, что у нас нет подходящей кастрюли, что плита газовая и капризная, что в магазине нет нужной сметаны. Мама отмахивалась:
— Из любой ситуации есть выход. Главное — желание.
Желание у неё было огромное.
Через два часа у нас на кухне пахло так, будто в квартире поселился бомж, который питался тухлой рыбой. Свёкла убежала, кастрюля пригорела, а свекруха стояла посреди кухни, мокрая, красная, злая и говорила:
— Тут даже борщ сварить нормально нельзя!
Я стояла в дверях и понимала: сейчас либо я взорвусь, либо рассмеюсь. И я рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче. Петя тоже начал смеяться, сначала осторожно, потом во весь голос.
Свекровь посмотрела на нас, как на сумасшедших, а потом вдруг сама хихикнула. Потом снова нахмурилась:
— Не вижу ничего смешного.
— Зато я вижу, — сказала я, вытирая слёзы от смеха. — Мы пытаемся сделать краснодарский борщ в Рио. Это уже комедия.
Шли дни. Мама продолжала критиковать, я продолжала злиться, Петя продолжал прятаться за ноутбуком. Но постепенно кое-что начало меняться.
Мама начала запоминать простые фразы: «obrigada», «tudo bem», «onde fica o mercado?». Однажды она сама купила авокадо — и не щупала его десять минут, а просто взяла и положила в сумку. Я чуть не расплакалась от гордости.
Но понимания между нами так и не появилось. Для неё я всё ещё была «слишком свободной», «слишком быстрой», «слишком не такой». Для меня она оставалась женщиной, которая хотела, чтобы мы жили по её правилам.
Когда подошёл срок отъезда, мама заявила:
— Ещё недельку посижу. Тут столько всего переделать надо.
У меня внутри всё оборвалось. Ещё неделя? После месяца?
Петя наконец-то собрался с силами:
— Мам, билеты уже куплены. Ты обещала на месяц. Мы тебя любим, но нам нужно своё пространство.
Мама поджала губы, посмотрела на нас так, будто мы её предали, и сказала:
— Пространство. В наше время о пространстве не думали. Думали о семье.
— И мы думаем о семье, — спокойно сказал Петя. — А семья — это мы с Катей.
Мама молчала долго. Потом вздохнула, собрала вещи. Молча. Гордо. Как императрица, которую свергают с трона.
Мы повезли её в аэропорт. Всю дорогу она смотрела в окно, не разговаривала. Я пыталась вставить хоть слово:
— Спасибо, что приехали…
— Пожалуйста, — сухо отвечала она.
В аэропорту мы стояли у стойки регистрации. Свекровь подала паспорт, получила посадочный, повернулась к нам. И вдруг обняла меня.
— Ты хорошая, — прошептала она.
Я рассмеялась и чуть не заплакала одновременно.
— Спасибо, — сказала я.
После её отъезда квартира показалась слишком тихой. Но я была дико рада, так как мне больше никто не выносил мозг.
