— Я больше не буду прикрывать тебя перед свекровью, — сказала Катя. — Пусть сама узнает, что нас опять нет дома.
Она отодвинула от себя чашку. Керамическое дно глухо звякнуло о столешницу кофейни. Экран её телефона, лежащего между нами, продолжал вибрировать и светиться — мать звонила уже четвертый раз подряд.
Мы сидели в углу полупустой пекарни на первом этаже торгового центра. На часах было начало девятого утра субботы. За панорамным окном майское солнце освещало пустой проспект. Обычно в это время нормальные люди спят, варят кофе на своих кухнях или лениво листают ленту новостей в постели. Мы же сидели в верхней одежде, с двумя собранными рюкзаками под столом, словно беженцы.
Пять лет мы играли в эту унизительную прятки. Ровно пять лет каждые выходные я заводил будильник на семь утра, чтобы успеть умыться, собрать вещи и сбежать из собственной квартиры до того, как в замке повернется чужой ключ.
— Ответь ей, — попросил я, чувствуя, как стягивает затылок от напряжения. — Скажи, что мы поехали на строительный рынок. Или к твоим родителям на дачу. Пожалуйста, Кать. Она ведь сейчас поднимется к нам и будет звонить в пустую дверь.
Катя посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Под её глазами залегли серые тени — мы оба не выспались после тяжелой рабочей недели. Она молча взяла телефон со стола, сбросила звонок и убрала аппарат во внутренний карман плаща.
— Хватит, Паш. — Она застегнула верхнюю пуговицу. — Я устала быть бомжом по выходным. Мы возвращаемся.
Тогда я ещё не понимал, чем закончится наше возвращение в то утро.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я шёл за женой к нашему дому и чувствовал, как внутри всё сжимается в липкий ком. Наша квартира находилась на двенадцатом этаже современной новостройки. Мы переехали сюда в две тысячи двадцать первом году, оформив сделку через МФЦ. Квартира стоила дорого, нам катастрофически не хватало на первоначальный взнос.
И тогда моя мать, Галина Сергеевна, продала старую бабушкину дачу. Три миллиона рублей. Именно эту сумму она перевела на мой счет. «Это мой вам подарок, дети, — сказала она тогда, утирая слезы в отделении банка. — Паша, я же не вечная. Мне просто хочется чувствовать, что я вам нужна, пока у меня есть силы и здоровье. Вы же вечно на работе, питаетесь одними полуфабрикатами. А я помогу».
Это звучало так искренне, так по-человечески тепло. Взамен она попросила только одну мелочь — сделать ей дубликат ключей. «Мало ли, трубы прорвет, или цветы полить, когда вы в отпуске».
Но «трубы рвало» каждые выходные. Ровно в восемь утра субботы мать открывала нашу дверь своим ключом. Она приезжала с другого конца города, привозила борщ в стеклянных банках, домашние котлеты в пластиковых контейнерах и начинала «помогать». Переставляла кружки в шкафу так, как считала правильным. Перемывала чистую посуду. Выбрасывала Катины дорогие сыворотки для лица, потому что «это химия сплошная, я вам дегтярное мыло купила».
Я как-то посчитал. Сто пятьдесят раз. Сто пятьдесят выходных мы с Катей провели в торговых центрах, кинотеатрах на утренних сеансах, парках или просто сидя в машине на парковке «Леруа Мерлен». Прошлой зимой мы четыре часа просидели в фудкорте, глядя, как подростки едят картошку фри, потому что мать решила отмыть наши окна от наледи, и ей «нельзя было мешать».
Я был в ловушке. Банально трусил. Мне было стыдно признаться себе, что в тридцать восемь лет я всё ещё боюсь маминого поджатого рта и её фирменного: «Я для тебя всё, а ты…». Я оправдывал себя тем, что без её трёх миллионов мы бы до сих пор снимали однушку на окраине. Проще было будить жену на рассвете и сбегать из дома, чем сказать матери одно твёрдое «нет».
Мы зашли в подъезд. Лифт бесшумно поднял нас на двенадцатый этаж. Я подошел к нашей двери и прислушался. Внутри было тихо.
Я вставил свой ключ в нижний замок. Он поддался легко — мама никогда не закрывалась на щеколду, когда хозяйничала у нас.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Мы зашли в прихожую почти бесшумно. На коврике стояли мамины растоптанные кроссовки. Рядом — два объемных желтых пакета из «Пятерочки». Из кухни доносился шум льющейся воды.
Я замер, сжимая в руке ручку своего рюкзака. Катя молча сняла плащ, повесила его на крючок и шагнула к кухне. Я пошел за ней, стараясь не скрипеть паркетом.
Мать стояла к нам спиной, в своем старом домашнем халате, который она специально привезла и оставила у нас «для уборки». Она яростно терла губкой нашу варочную панель. В этот момент, глядя на её сутулую спину, мне стало её невыносимо жалко. Может, Катя действительно сгущает краски? Мама просто старый, одинокий человек. Она приехала через весь город, привезла продукты. Да, она перегибает палку, но ведь делает это из любви.
Вдруг мать отложила губку, вытерла руки о полотенце и достала из кармана халата телефон. Она нажала кнопку и поднесла аппарат ко рту.
— Нина, привет, — заговорила она громко, записывая голосовое сообщение своей сестре. — Да, я у Пашки. Нет, уехали куда-то, телефоны не берут. Опять бардак оставили. Катька эта даже тарелки с вечера в раковине бросила. Представляешь? Ни стыда, ни совести. Сидит на шее у моего сына. Она сделала паузу, видимо, переводя дух, и продолжила:
— Ну ничего, я сейчас тут всё отдраю хлоркой. Не зря же я им три миллиона дала на эту квартиру, чтоб они её в свинарник превращали. Пусть терпят, я за свои деньги имею право тут хоть каждый день полы мыть.
Она отпустила кнопку на экране. Звук отправленного сообщения звонко разнесся по пустой кухне.
Катя стояла в дверном проеме. Её лицо не выражало ничего — ни гнева, ни обиды. Только абсолютную, ледяную усталость. Я же опустил глаза вниз. Начал методично, с каким-то остервенением, оттирать большим пальцем невидимую грязь с пластиковой ручки своего рюкзака. Мне хотелось провалиться сквозь бетонные перекрытия прямо на одиннадцатый этаж.
Мать обернулась, чтобы взять со стола бутылку с чистящим средством, и увидела нас.
Бутылка выскользнула из её рук и глухо ударилась о столешницу.
— Ой, — мать инстинктивно прижала руку к груди. — А вы… вы же уехали. Я звонила.
— Мы вернулись, Галина Сергеевна, — ровным голосом сказала Катя. Она прошла на кухню, взяла со стола пластиковые контейнеры, которые мать успела достать из пакетов, и начала складывать их обратно в желтый пластик. — Собирайте свои вещи.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
— Что ты делаешь? — голос матери дрогнул, а затем резко набрал высоту, сорвавшись на крик. — Ты как со мной разговариваешь в доме моего сына?
Она шагнула к Кате, пытаясь выхватить пакет. Я стоял в коридоре, словно прибитый гвоздями к полу.
Пространство сузилось до размеров этой светлой кухни. Время будто стало вязким, тягучим.
Пахло хлоркой — резкий, стерильный химический аромат резал ноздри, перебивая запах дорогого Катиного кофе, который она пила с утра.
Гудел компрессор старого холодильника, который мы никак не могли поменять. Где-то далеко, на проспекте, монотонно завывала сирена скорой помощи.
Во рту стоял отвратительный кислый привкус — так бывает, когда долго нервничаешь на пустой желудок.
Я смотрел на мамин вязаный кардиган, который висел на спинке стула. На левом рукаве распустилась бордовая нитка. Она свисала длинной кривой петлей, и мне нестерпимо хотелось взять ножницы и отрезать её под самый корень.
Пальцы правой руки онемели — я так сильно сжимал лямку рюкзака, что дешевая ткань врезалась в кожу, оставляя глубокую красную борозду.
В голове пульсировала короткая, совершенно неуместная мысль: «Завтра надо обязательно продлить страховку на машину, иначе штраф».
— Паша, скажи ей! — крикнула мать, поворачиваясь ко мне. — Я вам тут помогаю, я всю душу в вас вложила, все сбережения отняла от себя! А она меня выгоняет!
Катя перестала складывать контейнеры. Она выпрямилась, посмотрела на меня и сказала всего одно слово:
— Выбирай.
В этом слове не было истерики. Не было ультиматума в привычном понимании. Там была просто констатация факта: её ресурс терпения исчерпан.
Я разжал пальцы. Рюкзак тяжело рухнул на пол. Я шагнул на кухню, подошел к матери и протянул руку ладонью вверх.
— Мам. Отдай ключи.
Мать отшатнулась от меня, словно я её ударил. Её лицо пошло красными пятнами.
— Что? Ты… ты прогоняешь мать из-за этой?
— Отдай ключи, — повторил я, чувствуя, как дрожит челюсть. — Мы всё вернем. Все три миллиона. До копейки. Но сюда ты больше без звонка не придешь.
Мать смотрела на меня несколько секунд не моргая. Затем она резко залезла в карман плаща, висевшего в коридоре, выхватила связку и с силой швырнула её на обувную тумбочку. Металл со звоном ударился о деревянную поверхность.
— Ноги моей здесь больше не будет, — выплюнула она. Подхватила свою сумку и, не надевая обуви, прямо в тапочках выскочила в подъезд. Дверь за ней с грохотом захлопнулась.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Прошел месяц. В квартире стояла непривычная, звенящая тишина. Никто больше не переставлял наши кружки и не выбрасывал кремы. Выходные снова стали нашими — мы спали до обеда, варили кофе и никуда не спешили собираться.
Но эта тишина давалась тяжело. Мы взяли потребительский кредит под огромный процент, чтобы закрыть долг перед матерью. Теперь половина моей зарплаты уходила банку. Чтобы сводить концы с концами, мне пришлось взять дополнительные смены по субботам. Катя нашла подработку по вечерам. Мы стали видеться даже реже, чем раньше.
Мать не звонила. Я несколько раз пытался набрать её номер, но абонент был стабильно недоступен — она внесла меня в черный список. Родственники передавали через десятые руки, что Галина Сергеевна слегла с давлением и жалуется всем соседям на неблагодарного сына, который выгнал её на улицу. Чувство вины грызло меня каждый вечер, когда я ложился спать.
Вчера вечером я долго стоял в прихожей. Мамин запасной ключ так и лежал на обувной тумбочке, сдвинутый Катей в самый угол к зеркалу. Я смотрел на холодный металл, на мелкие зазубрины от дверного замка. Я мог бы убрать его в ящик, но почему-то не делал этого.
Счёт закрыт. Мы перевели ей первый платеж по кредиту. Больше внезапных визитов не будет.