Свекровь смеялась так, что вилка в её руке подрагивала.
— Да брось ты, Алиночка. Эту дачу твоя бабка всё равно нам оставит. Кому ещё-то? Не чужим же людям.
За столом сидели её сёстры, муж одной из них, соседка Тамары по площадке. Седьмое мая, шашлык, я только что принесла из кухни тарелку с зеленью. Поставила её ровно в центр стола и не села.
— Бабушка пока жива, — сказала я.
— Ну жива, жива, дай ей бог, — Тамара махнула рукой. — Я ж не злая. Я к тому, что хозяйство-то заброшенное. Дому хозяин нужен. Олег, скажи.
Олег жевал. Кивнул, не поднимая глаз от шампура.
— Хозяин нужен, — повторил он.
Я унесла пустой салатник обратно на кухню и там постояла секунд десять у крана. Вода шла, я её не трогала. За стеной сёстры засмеялись чему-то своему.
Дача была бабушкина. Двадцать соток в Кратово, дом пятьдесят восьмого года, который дед строил сам. Я знала там каждую половицу. Каждое лето до четырнадцати лет — это была я, бабушка и грядки. А последние шесть лет это были я, бабушка, грядки и Тамара, которая приезжала «помочь» и уезжала с багажником.
***
Началось это не сразу. Когда мы с Олегом поженились, Тамара дачу как бы не замечала. Потом приехала один раз — «посмотреть, как вы тут». Прошлась по участку, заглянула в погреб, в сарай, в дом. Я тогда подумала: интересуется, хорошо, родня.
Через неделю позвонила бабушке. Я была рядом, слышала бабушкин голос в трубке — растерянный.
— Алиночка, а что, Тамара Петровна теперь будет с урожаем помогать? Она говорит, вы договорились.
Мы не договаривались. Но Тамара уже считала это решённым.
С того лета суббота стала её. Она приезжала к десяти, командовала, где копать, ела бабушкин обед и набивала сумки — банками, ягодой, кабачками, всем, до чего дотягивалась. Бабушка не возражала. Бабушке было восемьдесят, и она привыкла, что гостю отдают лучшее.
Я возражала про себя. И один раз вслух.
— Тамара Петровна, может, оставите хоть половину смородины? Бабушка варенье хотела.
— Алина, — Тамара посмотрела на меня с тем терпением, с каким смотрят на ребёнка. — Куда ей варенье? Она его не доест. А у меня внуки.
Внуков было двое, и жили они с другой бабушкой в Твери. Но смородину Тамара увезла всю.
***
Считать я начала случайно.
Той же осенью прохудилась крыша над верандой. Бабушка переживала, что зальёт, я нашла кровельщика, он назвал сумму — сорок две тысячи. Я заплатила со своей карты. Олег сказал: «потом разберёмся», и мы не разобрались.
Тамара узнала про ремонт и приехала смотреть.
— Молодцы, — сказала она, постучав по новому шиферу. — Правильно вложились. Дом-то хороший, крепкий. Лет на сто ещё.
«Вложились». Я заплатила сорок две тысячи, а вложились — мы.
В тот вечер я открыла заметки в телефоне и написала: «Крыша веранды — 42 000, моя карта, октябрь». Не для скандала. Просто чтобы не сойти с ума от этого «мы».
Дальше записей становилось больше.
Зимой лопнула труба — я вызвала аварийку, шесть тысяч. Весной завезла землю и саженцы — одиннадцать. Поставила новый бойлер взамен сгоревшего — девятнадцать. Каждую сумму я заносила в ту же заметку, с датой и пометкой «моя карта». Олег ни разу не предложил скинуться. Тамара ни разу не спросила, кто платит. Дача чинилась, цвела, плодоносила — и в Тамариной голове это всё крепло как «наше будущее».
Бабушка про список не знала. Я не хотела её тревожить. Она и так в последний год сдала — стала путать дни, дважды забывала выключить плиту. Я начала ездить к ней чаще, и не на дачу, а в город, в её квартиру на Профсоюзной. Готовила, убирала, сидела вечерами.
Тамара в город не ездила ни разу. Город — это не багажник ягод. Город — это работа.
***
В феврале бабушка позвала меня одну.
Сели на кухне, она достала из серванта старую жестяную коробку из-под чая, где держала документы. Руки у неё дрожали, но голос был ясный.
— Алина. Я хочу, чтобы дача была твоя. Только твоя. Я всё думала и решила.
Я начала говорить, что не надо, что мы и так, что время есть. Бабушка положила сухую ладонь мне на запястье.
— Время есть, пока его есть, — сказала она. — Я не дура, внучка. Я вижу, кто там копает, а кто сумки таскает. И вижу, кто мне суп возит, когда я ходить толком не могу. Эта твоя Тамара меня уже похоронила. А я ещё нет.
Я молчала.
— Свозишь меня к нотариусу? — спросила бабушка. — Я сама хочу. Чтоб всё по закону, чтоб потом никто не дёргал.
Мы поехали через две недели. Нотариус на Ленинском, тихий кабинет, бабушка в своём лучшем платке. Она диктовала чётко, отвечала на вопросы без запинки — в тот день голова у неё была совсем ясная, я даже выдохнула. Завещание оформили на меня. Дача в Кратово, со всеми постройками, землёй и тем, что в доме.
Нотариус убрал бумаги в дело. Сказал, где и как хранится, объяснил порядок. Бабушка взяла свой экземпляр, я — свой. Положила в ту же коробку из-под чая.
Это было в начале апреля. Я не сказала никому. Ни Олегу, ни тем более его матери. Не потому что пряталась — просто это была бабушкина воля и моё дело, а не предмет для субботнего стола.
И вот теперь, седьмого мая, за шашлыком, Тамара хохотала, что дачу мы «всё равно получим».
Завещание лежало у нотариуса уже месяц.
***
После того застолья Тамара осмелела.
В конце мая она приехала на дачу не одна, а с мужчиной. Представила: Геннадий, знакомый, «по строительству разбирается».
— Алиночка, я тут подумала, — сказала Тамара, расхаживая по участку как хозяйка. — Сарай у вас никакой. Снести бы его, да поставить нормальную баньку. Гена посмотрит, прикинет.
Гена ходил, мерил шагами, что-то записывал в телефон. Я стояла на крыльце.
— Тамара Петровна, это бабушкин участок. Баню тут никто не планировал.
— Ну так распланируем, — она улыбнулась. — Чего добру простаивать. Бабка-то не вечная, Алина, давай по-честному. Надо вперёд смотреть.
«Бабка не вечная». При живой бабушке, на её земле, с чужим мужиком, который уже прикидывал, где ставить баню.
Я записала и это. Не сумму — фразу. В ту же заметку, ниже цифр: «27 мая. Привезла Гену мерить участок под баню. „Бабка не вечная“».
Зачем — я тогда не знала. Но рука уже привыкла фиксировать.
***
Бабушка умерла в августе. Тихо, во сне, в своей квартире на Профсоюзной. Я была у неё накануне вечером, варила ей кисель, она просила погуще. Утром не дозвонилась. Приехала и поняла.
Похороны организовывала я. Тамара появилась на девятый день — в чёрном, с заплаканным лицом, очень убедительная. Обняла меня у поминального стола.
— Держись, Алиночка. Я как родную её любила.
Сёстры её кивали. Кто-то из дальней родни сказал, какая Тамара Петровна заботливая, всё лето на той даче спину гнула.
Я молчала. Не время и не место.
Через неделю после поминок Тамара позвонила Олегу. Я слышала разговор — он говорил по громкой, не подумав.
— Олежек, надо с дачей решать, — голос её был деловой, сухой, ничего от заплаканной вдовы у поминального стола. — Документы где? У Алины бабкины бумаги должны быть. Надо вступать в наследство, пока сроки не вышли. Я Гену уже предупредила, он по бане в сентябре свободен.
Олег посмотрел на меня.
— Бумаги у тебя? — спросил он.
— У меня, — сказала я.
***
Они приехали вдвоём в субботу. Тамара — с папкой. Настоящей канцелярской папкой на резинке, я аж усмехнулась про себя: вот и у неё дошло до папок.
Сели за стол на кухне той самой дачи. Сентябрь, яблоки уже падали в траву во дворе, никто их не собирал.
— Так, — Тамара раскрыла папку. — Алина, я тут узнавала. Наследство по закону. Олег — внук, считай, прямой интерес. Я как свекровь помогала всё это время, это тоже учитывается. Давай бабкино завещание, если есть, и свидетельство о смерти. Поедем к нотариусу вместе.
— Завещание есть, — сказала я.
Тамара оживилась.
— Вот и хорошо! Где оно?
— У нотариуса. Уже полгода как.
Пауза.
— В смысле полгода? — Тамара нахмурилась. — Бабка ж в августе…
— Завещание она составила в апреле, — сказала я. — Сама попросила. Я её отвезла. Всё по закону, нотариус на Ленинском, дело у него хранится.
— И что в завещании? — голос Тамары стал тише.
Я достала из сумки свой экземпляр. Положила на стол перед ней, рядом с её пустой папкой на резинке.
— Дача оставлена мне. Полностью. Дом, земля, постройки.
Тамара читала медленно, водя пальцем по строчкам. Лицо у неё менялось — сначала недоверие, потом то выражение, с каким человек пересчитывает деньги и не сходится.
— Это… это она не в себе была, — наконец сказала Тамара. — Старая, больная. Её надоумили. Тебя надоумили!
— В день подписания она была в полном уме, — сказала я. — Нотариус это удостоверил. Это его работа. Если хотите оспорить — есть суд. Только там спросят про медкарту, про то, кто за бабушкой ухаживал, кто к ней ездил. И про вас спросят, Тамара Петровна. Сколько раз вы были у неё в квартире за последний год.
Тамара открыла рот. Закрыла.
Она не была у бабушки ни разу. И знала, что я это знаю.
***
Тут она пошла в другую сторону.
— Ну хорошо, — Тамара выпрямилась. — Допустим, дача твоя. Но мы же вкладывались! Все эти годы! Я каждую субботу тут… Олег… ремонты эти! Так не делается, Алина. Надо по-человечески. Долю выделить или деньги вернуть.
Я этого ждала. Достала телефон.
— Давайте по-человечески, — сказала я. — Я тоже считала. Вот.
Я начала читать вслух. Спокойно, по датам.
— Крыша веранды, октябрь, сорок две тысячи — моя карта. Труба, январь, шесть тысяч — моя карта. Земля и саженцы, апрель, одиннадцать — моя. Бойлер, май, девятнадцать — моя. Дальше: насос, забор у дороги, плодовые, краска, кровельный крепёж…
Я читала минуты две. Сумма к концу подошла к двумстам тысячам. Всё с моей карты, всё с датами.
— Это то, что я вложила в бабушкин дом за шесть лет, — сказала я. — Олег, ты за это время скинулся хоть раз? Назови сумму. Я впишу.
Олег молчал.
— Тамара Петровна, а вы что вложили? Кроме субботних обедов, которые ела бабушка? Я тоже хочу по-честному. Назовите цифру, я её приму.
Тамара смотрела в стол.
— Я работала тут, — сказала она глухо. — Спину гнула.
— Вы увозили, — сказала я. — Каждую субботу — багажник. Смородину, которую бабушка просила на варенье. Я и это могу посчитать, по сезонам, по ведрам. Хотите ведра?
***
Олег заговорил впервые за всё время.
— Алина, ну зачем ты так. Это же мать.
Я повернулась к нему.
— Олег, шесть лет твоя мать ела с этого участка и называла его «нашим будущим». Шесть лет ты кивал. Когда крыша текла, ты сказал «потом разберёмся». Мы разобрались. Вот, я разобралась.
— Ты завещание от меня скрыла, — он нашёл, за что зацепиться.
— Я скрыла бабушкину волю от твоей матери, которая при живой бабушке привезла мужика мерить участок под баню, — сказала я. — Двадцать седьмого мая. „Бабка не вечная“. Это её слова, я записала в тот же день.
Тамара дёрнулась.
— Я такого не говорила.
— Говорили. При мне. Гена ещё участок шагами мерил.
В кухне стало тихо. За окном упало ещё одно яблоко, глухо стукнуло о землю.
***
Они уехали через час. Без папки — Тамара забыла её на столе, пустую, на резинке. Я не стала возвращать.
Олег вернулся домой к ночи. Сказал, что мать «в шоке», что я «всех против себя настроила», что родня теперь будет говорить.
— Пусть говорят, — сказала я.
Через месяц я вступила в наследство. Дача стала моей официально — дом, земля, всё, что внутри, включая жестяную коробку из-под чая.
С Олегом мы прожили после этого ещё до зимы. Он всё ждал, что я «одумаюсь» и выделю матери долю «по-человечески». Я не одумалась. На даче я сменила замок — не из мести, мне просто надоело, что ключ есть у людей, считавших чужое своим. Тамара пыталась приехать в октябре, с тем же Геной. Калитка была закрыта. Она звонила Олегу, Олег звонил мне, я не открыла.
Развелись мы в феврале, ровно через год после того, как бабушка позвала меня с жестяной коробкой. Олег съехал к матери. Дачу делить было нечего — она никогда не была общей, что бы там ни считала Тамара за шашлыком.
***
Весной я поехала в Кратово одна.
Открыла дом, протопила, вымыла полы — те самые половицы, которые знала с детства. Яблоки прошлогодние сгнили в траве, я их выгребла, землю под яблонями перекопала. Смородину в этом году собрала всю сама. Сварила варенье — густое, как бабушка любила.
Заметку в телефоне я не удалила. Не потому что собираюсь ещё с кем-то судиться. Просто пусть лежит. Цифры, даты, одна фраза про баню и одна про то, что бабка не вечная.
Бабка оказалась вечнее, чем думала Тамара. Дом стоит. Половицы скрипят на тех же местах. И хозяин у дома есть — тот, кто его всё это время и держал.