Водитель плавно перевёл рычаг передач в нейтральное положение, и тяжёлый внедорожник, прокатившись по инерции ещё метров двадцать, мягко съехал на обочину, где красная пыль оседала на капот тонким слоем. Виктор, сидевший на пассажирском сиденье, отложил планшет с картами и повернулся к своему шофёру — коренастому мужчине с широкими скулами и внимательными глазами, который уже семь лет работал на него.
— Что стряслось, Кваме? — спросил Виктор, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри уже закралось неприятное предчувствие.
— Бензин кончился, хозяин, — ответил Кваме, виновато опустив голову. — Клянусь, я проверял перед выездом — бак был почти полон. Но, видно, где-то протечка или…
— Проверял?! — перебил Виктор, и его голос невольно повысился. — А голову свою ты проверял? На месте она у тебя или уже отвалилась? Ладно, давай вызывай по радио нашего диспетчера. Пусть пришлют кого-нибудь с канистрой. Не торчать же нам здесь посреди буша до вечера.
Виктор хлопнул дверцей и вышел на раскалённую грунтовку, щурясь от слепящего солнца. Он огляделся: вокруг, насколько хватало глаз, простирался густой зелёный океан — африканский буш, который в его детских мечтах выглядел как невысокий кустарник, но на самом деле представлял собой настоящий тропический лес с двадцатиметровыми пальмами, раскидистыми акациями и переплетёнными лианами. Красная земля, красная пыль на листьях — всё это было так непохоже на ту Африку, которую он представлял по книгам Майн Рида. Сейчас, в конце сезона дождей, зелень стояла сочная, почти ядовитая, и воздух был тяжёлым от влаги и запаха прелых листьев. Где-нибудь в Европе или Америке застрять без топлива — всего лишь досадная заминка, но здесь, в Западной Африке, на второстепенной дороге, это становилось настоящей проблемой. И как назло, в этот раз он не взял с собой запасную канистру — обычно Виктор сам проверял багажник, но сегодня утром его замотали срочные отчёты, и он доверился Кваме. И вот результат.
Кваме высунулся из машины, его чёрное лицо старательно выражало смесь вины и желания немедленно исправить оплошность.
— Не отвечают, хозяин, — сказал он, крутя ручку радиопередатчика. — Наверное, слишком далеко. Сигнал не проходит.
— Без тебя догадался, — буркнул Виктор, опираясь на капот. — Ну и что делать будем? Где тут ближайшая заправка?
— Километров пятнадцать отсюда, — показал Кваме в сторону едва заметной тропинки, уходящей вглубь буша.
Пятнадцать километров — пешком туда и обратно, если не попадётся попутка, минимум шесть часов, и это при том, что на той заправке может не оказаться бензина. Виктор вздохнул, но решил не отчаиваться.
— Давай, Кваме, бери канистру и иди. — Он махнул рукой в сторону заправочной станции.
— А как же вы, хозяин? — Кваме неуверенно переступил с ноги на ногу.
— Я тебя здесь подожду. Или ты думаешь, я с тобой пятнадцать километров по жаре пешком тащиться буду? — Виктор усмехнулся, но в глазах мелькнула тень беспокойства.
— Один останетесь? — повторил Кваме, и в его голосе послышалась тревога.
— Кваме, что ты голову морочишь? — раздражённо сказал Виктор. — Конечно, один. Я что, маленькая девочка, которая боится остаться без няньки?
Шофёр переминался с ноги на ногу, явно хотел что-то сказать, но не решался. Виктор знал его уже почти семь лет — за это время они проехали тысячи километров по самым глухим уголкам страны, и Кваме стал ему почти как член семьи. Виктор с самого начала старался разрушить барьер между «белым господином» и «туземцем», учил водителя говорить откровенно, без унизительных церемоний. Единственное, от чего Кваме никак не мог отвыкнуть, — это обращение «хозяин». И сейчас, глядя на его мнущуюся фигуру, Виктор почувствовал, что тот хочет предупредить о чём-то важном.
— Ну говори, что ты мнёшься? — мягче спросил Виктор.
— Хозяин, это место нехорошее, — наконец выдавил Кваме. — До ближайшей трассы десять километров, и тут почти никто не ездит. Как же вы один? А если что случится?
— Вот и хорошо, что никто не ездит, — отрезал Виктор. — Значит, грабители не нагрянут. Чего бояться?
— Это же перекрёсток, — тихо сказал Кваме и указал на еле заметную колею, пересекавшую их дорогу.
— Ну и что с того, что перекрёсток? Какая разница? — Виктор раздражённо махнул рукой. — Давай, иди уже. Я не собираюсь дожидаться тебя до утра.
Кваме, видимо, хотел добавить что-то ещё, но передумал. Он молча открыл багажник, достал пустую канистру и, не оборачиваясь, зашагал по пыльной тропинке в сторону заправки. Виктор проводил его взглядом, затем вытащил из машины плотную сумку, сложенный дождевик и перешёл в тень огромного мангового дерева. Он бросил дождевик на поваленный ствол пальмы, уселся поудобнее и открыл книгу — томик Хемингуэя, который сунул в сумку почти машинально. В сумке также нашлась бутылка воды, пластиковый контейнер с нарезанным кокосом и пакетик сушёного плантена. В тени было вполне терпимо — по крайней мере, не так душно, как в раскалённой машине. Виктор закурил, глотнул воды и попытался расслабиться, но мысли о внезапной остановке не давали покоя. Он уже не раз попадал в переплёты в Африке, но каждый раз находил способ выбраться. Однако сейчас что-то в словах Кваме о перекрёстке встревожило его, хотя он и не мог объяснить почему.
Он зачитался, а может быть, задремал — солнце клонилось к зениту, и жара делала своё дело, когда голос, раздавшийся прямо над его ухом, заставил его вздрогнуть.
— Здравствуй, оибо.
Виктор терпеть не мог, когда его называли «оибо» — на языке йоруба это означало «белый» или, буквальнее, «ободранный». По местным поверьям, бог Олодумаре создал всех людей чёрными, но некоторые, пробираясь через густой кустарник, ободрали верхний слой кожи и стали белыми. «Эй, облезлый» — такое обращение не добавляло приятных эмоций, но, живя в Африке, Виктор привык принимать местные обычаи. Он оторвался от книги и поднял глаза.
Перед ним стоял типичный деревенский охотник — высокий, до невозможности худой, с тёмной блестящей кожей и живыми глазами. На нём были старые шорты неопределённого цвета, цветастая рубашка с несколькими дырами, которые он, казалось, не замечал, и роскошная парусиновая шляпа, чёрная с одной стороны и ярко-красная с другой. На ногах — традиционные китайские шлёпанцы-вьетнамки, которые, словно по волшебству, позволяли ему ходить по колючей траве и болотам, не теряя их. На плече висела холщовая сумка, которая, судя по её печальным складкам, была пуста, хотя при ходьбе из неё доносился странный шорох. Но самой удивительной деталью было ружьё, которое охотник держал в левой руке. Виктор, не будучи знатоком оружия, всё же сразу узнал его: это была самая настоящая кремнёвая винтовка — точь-в-точь как знаменитый «Оленебой» Натти Бампо из романов Купера. Длинный, тонкий ствол, деревянное ложе с потёртостями, кремнёвый замок, который, казалось, мог выстрелить только по воле случая. Как такое сокровище сохранилось здесь, в глухом буше, да ещё и в рабочем состоянии, оставалось загадкой. Охотник небрежно опёрся на ствол, упирая приклад в землю, и спокойно разглядывал Виктора.
— Разрешите присесть рядом с тобой, оибо? — спросил он голосом, в котором одновременно звучали ирония и уважение.
— Садись, пожалуйста, — ответил Виктор, стараясь быть вежливым. — Только называй меня Виктор, договорились?
Охотник, не ответив на просьбу, тяжело опустился на тот же поваленный ствол, прислонил винтовку к дереву между ними и полез в свою сумку. Виктор с удивлением заметил, что, хотя сумка выглядела пустой, внутри что-то шуршало и перекладывалось. Наконец охотник достал небольшую плоскую бронзовую фляжку с плотно пригнанной пробкой и орнаментом в виде спиралей. Такие фляжки обычно носили кочевники-фулане для воды, но запах, который пошёл от горлышка, когда охотник вытащил пробку, был совсем не водяным. Он приложился к фляжке, сделал долгий глоток, крякнул, затем вытер горлышко рукавом своей не первой свежести рубахи и протянул фляжку Виктору.
— Угощайся, оибо. Глоток доброго огогоро никогда не помешает для знакомства.
Виктор машинально взял фляжку. Он знал, что такое огогоро — это пальмовый самогон, получаемый из пальмового вина, и его запах способен вывернуть наизнанку даже самого закалённого человека. В студенческие годы он пробовал всякую дрянь, но пальмовый самогон был легендой, о которой ходили страшные слухи. Сейчас у него не было ни малейшего желания пить это, но и обижать охотника, который, судя по мачете за поясом, мог быть не слишком дружелюбным, тоже не стоило. До ближайшего полицейского участка — полдня езды, и если этот гигант решит обидеться, помощи ждать неоткуда.
— Как тебя зовут? — спросил Виктор, надеясь хоть немного отвлечь внимание от фляжки.
Охотник посмотрел на него с удивлением, как будто тот задал самый глупый вопрос в мире.
— Ты приехал в мою землю и не знаешь моего имени? — сказал он, качая головой. — Вы, белые, странные люди. Вы ездите по всему миру, говорите, что хотите увидеть новые земли, но, приезжая, запираетесь в своих отелях, проезжаете по автострадам, которые сами построили. Вы не хотите пробовать нашу еду и пить наш огогоро. Вы наряжаете наших женщин в европейские платья, а потом платите им доллары, чтобы они их снимали. Вы даёте нашим детям свои имена и приводите к нам своих богов и пророков. И даже сидя рядом со мной, ты не узнаёшь меня. Я Леба.
Виктор сглотнул. Леба — в мифологии йоруба бог перекрёстков, шутник, хранитель дверей между мирами, переводчик языка духов. И вдруг он понял, почему Кваме так тревожился о перекрёстке, почему место показалось ему нехорошим. Всё внутри Виктора дрогнуло, но он заставил себя действовать. Он поднёс фляжку к губам и сделал большой глоток — не просто пригубил, а именно глотнул, чтобы не оскорбить божество. Огогоро обожгло горло, но оказалось на удивление сносным — по вкусу напоминало хороший ром, хотя и было более грубым, деревенским. Виктор закашлялся, вытер губы и снова посмотрел на охотника. В тот момент он безоговорочно поверил, что перед ним действительно Леба. Не потому, что тот сказал это, а потому, что вокруг вдруг изменился сам воздух — стал плотнее, словно время замедлилось, и даже стрекот цикад превратился в ритмичный шёпот.
— Вот теперь ты меня узнал, оибо, — одобрительно сказал Леба. — Это хорошо. Поговорим? Тебе ведь всё равно ждать своего водителя ещё один час и тридцать шесть минут. Да и мне сегодня спешить некуда. Вы уже выбрали свою дорогу.
— О ком ты говоришь, Леба? — спросил Виктор, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он был доволен собой: не каждый день доводится беседовать с богом, и он держался вполне достойно.
— Я говорю о вас, о белых, — ответил Леба, поглаживая ствол винтовки. — Сегодня вы выбрали новую дорогу. Решили, куда свернуть на очередном перекрёстке.
— Ты думаешь, мы выбрали хорошую дорогу?
Леба громко рассмеялся, и его смех разнёсся по буше, вспугнув стаю зелёных попугаев.
— И опять ты ничего не понял, оибо. Не бывает плохих дорог. Все дороги ведут куда-то, и любая, которую ты выбрал, — верная дорога. Вы всё время пытаетесь разделить мир на белое и чёрное, добро и зло. А ведь и то, и другое — дети Олодумаре. Хочешь, я расскажу тебе историю о двух братьях?
Виктор кивнул и сделал ещё один глоток из фляжки — на этот раз осторожнее, смакуя жгучий вкус. Леба одобрительно хмыкнул.
— Молодец, оибо. Вижу, понравилось тебе наше вино. Так слушай. Когда-то два старца — Жизнь и Смерть — пришли к колодцу. Оба очень хотели пить. Но ты знаешь правило: младший должен уступить старшему, старший пьёт первым, а младший ждёт. Однако долго они спорили, кто из них старше. Жизнь кричала, что никто не мог умереть, пока не родился, а Смерть доказывала, что до появления первого живого существа уже было её царство. Они ругались, пока колодец не плеснул водой на обоих и не сказал: «Послушайте, уважаемые, вы же близнецы и родились в один день. Нет среди вас старшего и младшего. Кто вспомнит о Смерти, тот вспомнит и Жизнь, а кто родится — непременно умрёт. Не ругайтесь. Пейте вместе».
Виктор задумался. В его культуре сказки всегда заканчивались победой добра над злом.
— Странная сказка, — сказал он. — У нас добро всегда побеждает.
— Побеждает? Кого же оно побеждает? — переспросил Леба, насмешливо сверкнув глазами. — Чужое добро? Нет, оибо, неправильные у вас сказки. Вам нравится делить мир на друзей и врагов. Но кто важнее — друг или враг? Разве можно испытать счастье без победы над врагом? Будет ли твоя дорога интересной, если она окажется ровной, как стрела, и гладкой, как вода в озере? Подумай, оибо. Когда ты берёшь мачете и прорубаешься через буш, только тогда ты понимаешь, чего стоит эта дорога. И она будет только твоя.
Леба поднялся, нахлобучил свою разноцветную шляпу и снова взял винтовку.
— Счастливо тебе, оибо.
Виктор протянул ему почти пустую фляжку.
— Оставь себе, друг мой. Отдашь, когда встретимся на следующем перекрёстке.
Леба отсалютовал «Оленебоем» и, не оборачиваясь, шагнул в густые заросли. Через мгновение его уже не было видно — только качнулись ветки и стих шорох. Виктор остался один, снова приложился к фляжке и задумался. Он не знал, как правильно обращаться к богу — «господин Леба» или просто по имени, но чувствовал, что встреча не была случайной. Он перебрал в памяти слова Кваме о перекрёстке, слова Леба о дорогах и о том, что они уже сделали выбор. Что это за выбор? Виктор взглянул на небо, на бескрайнюю зелень и вдруг осознал, что его работа здесь, в Африке, — это не просто инженерные изыскания. Это и есть его дорога, и он выбрал её сам, много лет назад, когда решил уехать из холодной Европы и посвятить себя помощи этой земле. И, возможно, каждый его день, каждый шаг — это мачете, которым он прокладывает свой путь. Он улыбнулся — впервые за день спокойно и искренне.
Ровно через час и тридцать шесть минут, как и предсказывал Леба, на дороге показалась фигура Кваме. Он шёл быстро, с канистрой в руке, и ещё издали крикнул, что заправка работала, бензин был, и он даже прикупил немного еды. Виктор поднялся, чувствуя лёгкость в теле, помог залить бензин, и они тронулись в путь. Кваме не задавал вопросов о том, что произошло, пока его не было, — он привык к странностям своего хозяина. Но когда он увидел в руках Виктора бронзовую фляжку, то лишь понимающе покачал головой — в Африке такие вещи не обсуждают.
К гостинице они добрались уже в сумерках. В тропиках день сменяется ночью за считанные минуты: солнце падает за горизонт каменным шаром, и мгновенно наступает тьма. Виктор поднялся в свой номер, сбросил пыльную одежду и только собрался принять душ, как зазвонил телефон. Он снял трубку — на том конце была его жена Елена.
— Слава богу, — взволнованно сказала она. — Я весь день не могла до тебя дозвониться. У тебя всё в порядке?
— Всё нормально, — ответил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Поехали с утра смотреть новый карьер, и застряли без бензина по дороге. Но всё обошлось, никаких приключений, — соврал он, не желая рассказывать о встрече с божеством.
— Ну хорошо, — выдохнула Елена, и в её голосе послышалась радость. — А у меня для тебя новость. Мы получили подтверждение из клиники — я беременна. Мы будем родителями! Я так хотела сказать тебе лично, а не по телефону, но не могла больше ждать.
Сердце Виктора пропустило удар. Он почувствовал, как по телу разливается тепло, словно он сделал глоток не огогоро, а чистого солнечного света. Он вспомнил слова Леба о том, что все дороги верны, и что выбор, который он сделал, приведёт к чему-то важному. И вот оно — неожиданный поворот, новая жизнь, новый перекрёсток.
— Это замечательно, — прошептал он, и голос его дрогнул от счастья. — Я так рад. Ты только береги себя.
— Я включу телевизор, — сказала Елена. — Там как раз показывают что-то красивое — запуск нового спутника, кажется. Посмотри, это вдохновляет.
Виктор щёлкнул пультом, и на экране зажглись огни стартовой площадки. Ракета медленно поднималась в вечернее небо, оставляя за собой огненный шлейф. Это было невероятно красиво — символ движения вперёд, выбора будущего. Он смотрел, как корабль исчезает в облаках, и чувствовал, что его собственная жизнь тоже взлетает, устремляясь к новым горизонтам. Он повернулся к окну, за которым чернел африканский буш, и прошептал: «Спасибо, Леба». В ответ где-то в чаще раздался далёкий смех — или это ветер играл с листьями? Виктор не стал искать объяснения. Он просто улыбнулся, взял в руки остывшую фляжку, поставил её на полку как талисман, и снова поднёс телефон к уху, чтобы слушать голос Елены. Впереди была ночь, полная обещаний, и он точно знал, что его дорога — правильная, потому что он сам её выбрал. И на каждом следующем перекрёстке его будет ждать что-то новое, может быть, даже встреча с самим собой, но обязательно — счастливое продолжение.