В предыдущей главе:
В особняке Гордея Ширяева тяжело раненный Иван приходит в себя после сложной хирургической операции. Искренняя благодарность плотника тестю быстро вытесняется паническим страхом: он уверен, что купец использует это спасение, чтобы навсегда привязать внука к себе.
Хотя сам Егор признает перед дедом колоссальную мощь денег, он твердо намерен вернуться восстанавливать хутор. Иван, видя перемены в сыне, рвется обратно на хутор. Но врач строго-настрого запрещает ему такой сложный и рискованный путь. Иван подчиняется ему и уговорам Марфы - супруги остаются в доме Гордея.
Тем временем Пелагея, изнывая от черной зависти к живущей в роскоши сестре, решает вмешаться в ситуацию. Хитрыми уловками она уговаривает своего мужа Макара нанести Ширяевым воскресный визит под благовидным предлогом проведывания больного. В купеческом доме стремительно назревает неизбежное столкновение.
Глава 45
Наступило воскресенье. На продуваемых ветрами улицах чернели молчаливые очереди: серые, промерзшие до костей люди сутками стояли за пайковой мукой и каплей керосина. Первая мировая война, пошедшая на свой кровавый год, безжалостно высасывала из Российской Империи жизнь.
Но за толстыми кирпичными стенами ширяевского особняка разруха теряла свою силу. Здесь всё еще правил Капитал, и время пока что текло по иным законам.
В просторной, жарко натопленной гостевой спальне на втором этаже воздух пах йодом, накрахмаленным до хруста чистым бельем и терпкими целебными травами. Эти горьковатые отвары Марфа упрямо заваривала каждый божий день по старым хуторским рецептам, наотрез отказываясь доверять здоровье мужа одним лишь модным городским порошкам.
Иван сидел в мягком вольтеровском кресле, укрытый по самую грудь тяжелым шерстяным пледом. Позади осталась сложнейшая хирургическая операция, за которую профессор Воскресенский взял с Гордея Ширяева вес золотом, лично вытаскивая Ивана с того света. Осколок австрийской шрапнели, чудом не задевший сердце, был успешно извлечен из груди плотника․ Но цена этого спасения, цена возвращения к Марфе оказалась для Ивана пугающе высокой.
Еще несколько дней назад, ослепленный жгучей ревностью к тестю и страхом навсегда потерять сына, Иван рвался прочь из этого дома. Но здравый смысл в итоге взял верх над паникой. Сидя ночами в кресле и глядя на свои дрожащие от слабости руки, Иван с жестокой ясностью осознал: побег обернется концом. Ему пришлось смирить свою мужицкую гордость, стиснуть зубы и принять правила игры, позволив тестю ухаживать за собой.
Дверь тихонько скрипнула, и в спальню вошла Марфа. Она несла небольшой серебряный поднос с дымящейся чашкой. Увидев тяжелый взгляд мужа, направленный куда-то сквозь заиндевевшее окно, она тревожно вздохнула.
— Опять думу думаешь, Ванечка? — Марфа осторожно поставила поднос на столик. — Смотришь на улицу волком. Доктор Воскресенский сказывал, тебе покой нужен, а ты всё нутро себе выедаешь.
— Доктор твой кости да плоть лечит, жена. А нутро он мне заштопать не может, — глухо, с хрипотцой ответил Иван, не поворачивая головы. — Я, Марфа, всё прислушиваюсь. Шагов его жду.
— Чьих шагов? — Марфа поправила плед на его груди, стараясь не задеть повязку.
— Сына нашего. Егорки, — Иван медленно перевел на нее потемневшие глаза. — Третьего дня он забегал на минутку — пальцы все в чернилах, глаза горят шальным огнем. Вчера вовсе не зашел, сказал, с Гордеем по делам ездил, поставки армейские выбивать. Сегодня тоже в конторе пропадает. Засасывает его дед. С потрохами глотает.
— Да что ты придумываешь, Ваня! — с отчаянием всплеснула руками Марфа, присаживаясь рядом на банкетку. — Война на дворе! Приказчиков толковых на фронт забрали, вот Гордей Ильич и опирается на внука. Егорушка парень смышленый, цифры любит. Он же деду просто помогает!
— Помогает... — Иван горько, тяжело усмехнулся. — Это мы с тобой на поле помогали друг другу тяжелые мешки с фасолью на телегу грузить. А здесь, Марфа, не помощь. Гордей ему власть показывает. Он мальчишке в руки такие вожжи дает, от которых дух захватывает. Я же вижу, как Егор по дому ходить стал. Плечи расправил, прислуге не кланяется, голос чеканит. Он уже забыл, как земля пахнет.
Марфа побледнела и опустила глаза. Она тоже замечала перемены в сыне, но гнала эти мысли прочь, боясь нарушить хрупкий мир в доме.
— Но ты ведь не сорвешься снова? — тихо, умоляюще спросила она. — Не погонишь нас на хутор в такую страсть? Ты же слово дал терпеть.
— Дал. И сдержу. Успокойся, Марфа, не сумасшедший я. Понимаю, что сил у меня сейчас и на два шага нет. Буду сидеть в этом кресле. Буду пить твои отвары, буду Гордею в глаза с благодарностью смотреть, пока плоть на моих костях заново не нарастет.
Иван дышал тяжело, с хриплым, прерывистым присвистом, который было слышно в каждом углу тихой гостевой комнаты. Каждый, даже самый мелкий вдох давался ему с заметным усилием, отдаваясь тупой, ноющей болью где-то глубоко под ребрами.
Он медленно, словно не веря собственным глазам, поднял свои руки. Те самые руки, которые когда-то играючи рубили неподъемные дубовые бревна для хуторской избы и вытаскивали из вязкой осенней грязи тяжелые телеги с фасолью. Сейчас эти руки мелко, по-стариковски дрожали.
— Смотри, Марфа, — горько, с надрывом усмехнулся Иван, безуспешно пытаясь сжать непослушные пальцы в кулак. Под дряблой кожей отчетливо, как веревки, проступили синие вены. — Трясутся, как у деда столетнего. Топор не удержат.
— Не рви себе сердце, Ванечка, — тихо отозвалась Марфа.
— Всё, жена, отмахал я свое, — голос его зазвучал глухо, как из-под земли. Он с брезгливостью опустил дрожащие руки на колени. — Отзвенел топором. Калека я теперь. Обуза.
— Что ты такое говоришь, Ванечка? — Марфа замерла, аккуратно откладывая чистую корпию на столик.
— Правду говорю! — с отчаянием выдохнул плотник, и в его потемневших глазах плеснулась невыносимая мужицкая горечь. — На хуторе теперь я только приказы раздавать сгожусь. Ни землю плугом сам не вспашу, ни пудовый мешок с фасолью на подводу не закину. Как жить-то будем, Марфа? На Егора теперь всю тяжесть хуторскую свалим? Сломается ведь пацан!
Марфа медленно подняла на мужа глаза, полные светлой, выстраданной годами мудрости.
— Не сломается. У него хватка стальная, ширяевская, да только душа твоя, савельевская. Удержит он хутор, и приумножит всё стократно, я в него верю.
Иван замолчал, пораженный ее непоколебимой уверенностью.
— А ты живой, Ваня, — уже тише, с пронзительной нежностью добавила Марфа. — Ты дышишь, ты на меня смотришь, ты со мной говоришь — и это наше самое великое богатство. Никакие миллионы батюшкины мне тебя не заменят. Гордись сыном, отец. Он мужчина. Нам с тобой больше нечего и некого бояться на этом свете.
Иван долго слушал успокаивающий голос жены. Ледяной ком обиды на собственную слабость, сдавливавший его грудь все эти недели, медленно начал таять. Он закрыл глаза и тяжело, покорно выдохнул.
В это время к парадному крыльцу ширяевского особняка, разбрызгивая грязный городской снег копытами лошадей, подкатила закрытая коляска. Из нее, плотно кутаясь в лисью шубу, торопливо и нервно выскользнула Пелагея Гордеевна.
По ее изначальной задумке, она должна была войти в отцовский дом торжественно и триумфально, под руку со своим всемогущим мужем. Но в самую последнюю секунду у Анисимова возникли срочные проблемы по казенным подрядам. Макар раздраженно отмахнулся от наряженной жены, как от назойливой мухи, велел ей ехать с визитом одной, а сам наглухо заперся в кабинете с главным бухгалтером.
Это пренебрежительное отношение мужа взбесило Пелагею, доведя ее до белого каления. Лишившись главной опоры для своего купеческого гонора, она чувствовала себя глубоко оскорбленной.
— Стой здесь и не вздумай в трактир бегать! — зло, срывающимся от обиды голосом крикнула она кучеру, вымещая на нем свою ярость.
Ее жизнь превратилась в настоящий кошмар. Макар Анисимов так и не простил ей глупой болтливости, приведшей к ночному ограблению. Он намертво захлопнул ее золотую клетку, лишив жену единственного смысла жизни — светского хвастовства.
«Ни копейки лишней в руки не дает! — скрежетала зубами Пелагея, яростно сжимая муфту, пока поднималась по мраморным ступеням. — Управляющий за каждую ленточку отчитывает! Митеньку моего, мальчика домашнего, в казармы сдал, ирода кусок! Даже на выходные не пускает, А теперь и дела у него важные появились!»
Но гораздо страшнее безденежья была разъедающая, черная зависть.
«Марфа-то наша, барыня хуторская, всё в отцовском доме жирует! — ядовито шипела Пелагея, вспоминая шепотки прислуги на базаре, от которых не могла спать ночами. — Муженька своего калеку на барских перинах лечит, лучшим профессорам золотом платит! А Егорка так и вовсе правой рукой Гордея Ильича заделался, контракты армейские проверяет!»
Она примчалась сюда, чтобы открыть ослепшему отцу глаза на черную неблагодарность и вытребовать ту любовь, которой была незаконно лишена.
Не снимая шубы, тяжело дыша от сжигающей ее злости, Пелагея вихрем пронеслась мимо опешившего швейцара.
— Барыня Пелагея Гордеевна... Доложить прикажете-с? — испуганно заикнулся старик.
— Без тебя обойдусь! — рявкнула она, с силой распахивая высокие двери в малую гостиную.
И замерла на пороге, пораженная открывшейся ей картиной.
В уютной, залитой светом зимнего солнца гостиной царила домашняя идиллия. Гордей Ильич, одетый в удобный домашний бархатный сюртук, сидел за круглым столиком. А рядом с ним, бок о бок, склонив голову в простом темном платке, сидела Марфа.
Она осторожно наливала из пузатого заварника густой, дымящийся настой.
— Пейте, батюшка, пока горячее, — тихо, сноровисто говорила Марфа, придвигая к отцу фарфоровую чашку. — Я туда чабреца, липового цвета да малиновой веточки добавила, чтоб грудь не закладывало. А то кашляете с утра.
Он послушно, обеими руками взял чашку и с удовольствием сделал глоток.
— А ведь и правда, после твоего зелья хуторского дышится легче. И на душе спокойнее. Не то что от этих городских, пустых докторских порошков. Ване-то твоему лучше сегодня?
— Лучше, батюшка, слава Богу. Спал нынче ровно, без жара. Век вашу милость не забудем, что приютили.
Между отцом и проклятой, изгнанной когда-то дочерью установился тихий, доверительный мир.
Для Пелагеи это мирное зрелище стало красной тряпкой для быка:
— Как мило! — ядовито, срываясь на визгливый фальцет, театрально захлопала в ладоши Пелагея, смело шагнув на середину гостиной. — Какая лубочная семейная идиллия! Какая трогательная картина для рождественской открытки!
Гордей Ильич удивленно посмотрел на дочь.. Марфа замерла, но не опустила глаз, лишь спокойно повернулась к сестре, ожидая удара.
— Вы, батюшка, прямо-таки пылинки с нее сдуваете! — кричала Пелагея, наступая на стол, ее лицо под толстым слоем пудры пошло красными пятнами ярости. — А за что, скажите на милость?! За какие такие великие заслуги ей такие почести в этом доме?! За то, что она вам в лицо при всем честном народе плюнула много лет назад, сбежав с этим нищим плотником?! Вы ее муженька-голодранца, банкрота хуторского, из долговой ямы своими деньгами вытаскивали! Вы ее сына, дикаря этого, к себе в дом взяли, в бархат одевали, икрой кормили, наследником своим единственным сделать хотели!
Она задыхалась от собственной ненависти, указывая на Марфу трясущимся пальцем в дорогой кожаной перчатке:
— А они вам чем отплатили за доброту вашу безмерную?! Чем?! Наплевали в душу! Мальчишка ваш ненаглядный сбежал обратно на свой навозный хутор! А она... она теперь опять тут, на ваших пуховых перинах прохлаждается, больного, немощного мужа-калеку за ваш счет дорогими докторами выхаживает! Как пиявка к вашим миллионам присосалась, а вы и рады обманываться!
Марфа молчала. В ее глубоких, познавших настоящее горе глазах было лишь безмерное сожаление к этой пустой женщине.
Гордей Ильич поднялся из своего кресла.
— Заткнись, Пелагея, — произнес Гордей так, что задрожали хрустальные подвески на настенных бра. — Закрой свой рот. А теперь стой на месте и слушай меня внимательно.
Он грузно, переваливаясь, обошел стол и подошел к старшей дочери вплотную. Пелагея инстинктивно вжала голову в плечи.
— Ты пришла сюда права качать? Ты, в моем доме, смеешь спрашивать меня, за что я ее уважаю? За что я ее в своем доме держу и кормлю? — Гордей ткнул толстым пальцем в сторону молчащей Марфы. — Я тебе, дуре набитой, сейчас весь твой жизненный баланс подобью. До последней копеечки высчитаю, кто чего в этой семье стоит.
Гордей навис над Пелагеей, и каждое его слово било наотмашь, как удар тяжелой, сыромятной купеческой плети.
— Посмотри на Марфу! Посмотри на нее внимательно, открой глаза! Я ее проклял, когда она уходила в ночь с этим плотником! Я сказал, что она сдохнет от голода под забором! Этот косогор хуторской, куда они пришли, проклятый мной был! Голая, пустая земля! А она там, на этой мертвой земле, с одной белой фасолью на своем женском горбу, с этим упрямым плотником хозяйство с нуля поднимала!
Голос Гордея начал наливаться рокочущей, искренней, отцовской гордостью, которую он скрывал долгие годы.
— Я их давил! Община деревенская их давила, технику им в щепки разбивала кувалдами! Война давила, мужика на убой забрала! Сына младшего болезнь забрала! А они — выстояли! Выжили! Она землю мерзлую грызла, руки в кровь до костей стирала, сына похоронила, но мужа своего ни разу не продала! Ни за какие коврижки меня не молила обратно ее в тепло взять! Потому что она — Ширяева. Моя порода. В ней сталь звенит.
Гордей резко перевел уничтожающий взгляд прямо в бегающие глаза Пелагеи.
— А ты?! А ты что делала все эти годы, старшая моя дочь?! Ты ушла из сытого, богатого отцовского дома в еще более сытый дом Анисимова! На всё готовенькое пришла, на миллионы мужа села! Ты всю жизнь купаешься в шелках и творишь несусветную дурь!
Он сделал еще шаг, припирая ее спиной к стене, не давая отвести взгляд.
— Вспомни, как ты в белоснежную сестру милосердия рядилась! Перед столичным фотографом позировала! Вспомни, как ты портнихе своей французской про сейф Макара трепалась, как дура базарная, так что вас бандиты ночные чуть не вырезали под корень! Твой язык поганый половину состояния мужа стоил!
Пелагея попыталась отвернуться, зажать уши руками, но Гордей безжалостно схватил ее за запястье, заставляя слушать свой приговор.
— А как ты с Анютой, с мачехой своей, снюхалась?! Забыла?! Как вы за моей спиной сговор подлый плели, чтоб внука моего родного, Егора, из дома прогнать?! Как вексель казенный ему в книжки подкинуть хотели?! Ты родную кровь, племянника своего готова была сожрать живьем! Я всё помню, Пелагея! Моя бухгалтерская книга в голове всё помнит! И счет твой — пустой!
Пелагея затряслась, горькие слезы паники хлынули из ее глаз, размазывая тушь.
— Батюшка... не надо... не говорите так…
— Может, тебе еще господина Линда напомнить?! — прошипел Гордей ей прямо в лицо, и от одного этого имени Пелагея едва не потеряла сознание. — Думала, я не знаю, с кем ты по ресторациям шуры-муры крутила, пока Макар контракты в Питере выбивал?! Думала, я не знаю, кто секреты Анисимова британскому синдикату сливал?!
Он брезгливо отпустил ее руку и отшатнулся, словно от прокаженной.
— А Егор... Егор не сбежал от меня. Он отца своего спасать поехал. Он мужиком настоящим, мужчиной с большой буквы оказался, когда семью выбрал.
Гордей Ильич выпрямился во весь свой огромный рост, подводя окончательный, безжалостный итог этому жестокому суду крови.
— Я уважаю силу, Пелагея. Жизнь моя меня научила уважать тех, кто не гнется под ударами. Марфа — сильная. Иван — сильный. А ты — пустышка. Красивая, звонкая, но пустая внутри, как гнилой орех. Ты только и умеешь, что чужие деньги в чужих карманах считать да подлые бабьи интриги плести. Вон отсюда. Иди к своему мужу и сиди под замком. И не смей никогда больше при Марфе свой грязный рот открывать. Вон!
Пелагея была уничтожена. Она пришла в этот дом за легкой победой, надеясь добить поверженную, как ей казалось, сестру, а получила публичное унижение. Пелагея, задыхаясь от слез, развернулась и бросилась вон из гостиной.
Она вылетела из особняка, как ошпаренная кипятком, едва не сбив с ног дежурного швейцара. Не дожидаясь, пока лакей откроет дверцу, Пелагея запрыгнула в свою холодную, промерзшую коляску и истерично крикнула кучеру гнать домой.
«Сильная... Значит, Марфа у нас сильная... Порода ширяевская...» — мысленно, стискивая зубы до хруста эмали, шептала Пелагея, глядя через стекло коляски на удаляющиеся, тепло светящиеся желтым электрическим светом высокие окна отцовского особняка.
В ее глазах не было больше слез обиды или раскаяния, там горело холодное пламя разрушения.
«Я вам покажу вашу силу. Я вам всем покажу, чего стоит ваша хваленая купеческая порода. Я дождусь. Я умею ждать. Я всё вам вспомню. Каждое слово. И тебе, батюшка всесильный, и тебе, святая мученица Марфа, и волчонку твоему деревенскому. Вы еще захлебнетесь своей гордостью, когда придет время платить по счетам».
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава https://dzen.ru/a/akI5E4rBkyT5AvgF
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026