В предыдущей главе:
Узнав о тяжелом ранении мужа, Марфа цепенеет от горя, но юный Егор берет ситуацию под контроль. От деда Гордея прибывает приказчик: Ширяев пустил в ход все капиталы и связи, чтобы перехватить поезд с Иваном и подготовить лучших врачей. Семья спешно едет к Гордею.
Тем временем Макар Анисимов застает свой дом разграбленным. Бандиты вскрыли сейф и забрали у жены контрабандные бриллианты. Страшась каторги за скупку краденого, Макар запрещает жене идти в полицию. Осознав слабость перед хаосом, он угрозами приказывает слугам скрыть следы налета.
Утром Егор, Марфа и доктор встречают состав. От вида искалеченных солдат Марфе становится дурно. Отправив мать в экипаж, Егор сам находит отца в грязном вагоне. Иван в тяжелом бреду не узнает сына, принимает его за чужого барина и теряет сознание.
Глава 44
Иван Савельев с мучительным трудом, словно поднимая пудовые гири, разлепил тяжелые, налитые свинцом веки. Перед глазами всё плыло в сером тумане. Сначала он увидел лишь слепящий белый свет, льющийся откуда-то сверху. Лишь проморгавшись несколько раз, Иван понял, что это светится не солнце сквозь щели теплушки, а люстра под потолком с причудливой, богатой лепниной.
Он лежал на мягкой, широкой постели, утопая в пуховых перинах. Иван попытался глубоко вдохнуть, и в этот же миг его грудь пронзила боль, от которой в глазах потемнело. Тяжелый осколок австрийской шрапнели был успешно вырезан из его груди знаменитым профессором Воскресенским. Но измученное тело плотника всё еще горело огнем, превратившись в одну сплошную, пульсирующую рану.
Рядом, у самого изголовья, послышался легкий шелест женского платья и тихий всхлип.
— Ванечка... — теплые, мягкие, дрожащие губы коснулись его пылающего, мокрого от испарины лба. — Слава Богу. Слава создателю. Очнулся, родной мой. Я уж думала, не дозовусь тебя.
Иван с трудом скосил глаза и сквозь пелену боли увидел Марфу. Она сидела на изящном венском стуле у его кровати, похудевшая от долгих бессонных ночей. Но в ее взгляде, полном невыплаканных слез, светилась безграничная радость.
Иван попытался сфокусировать взгляд и обвел им комнату. Он увидел обои с цветочным узором, тяжелые темно-синие бархатные портьеры на высоких окнах, массивный полированный шкаф из красного дерева. Это была не казенная земская больница с соломенными матрасами в коридорах. И уж тем более это была не его родная, пахнущая сосной, дымом и квасом хуторская изба.
Иван инстинктивно попытался приподняться на локтях, судорожно хватаясь исхудавшей рукой за туго забинтованную, горящую огнем грудь.
— Где я, Марфа? — прохрипел он, и собственный голос показался ему чужим, слабым, старческим скрипом немазаной телеги. — Что за лазарет такой барский? Куда меня привезли? Кто привез?
Марфа нежно, но настойчиво обеими руками прижала его широкие плечи обратно к мягким, прохладным подушкам.
— Лежи, Ванечка, Христа ради, лежи! Не рви швы, профессор Воскресенский строго-настрого запретил шевелиться, сказал, кровью истечешь! — она торопливо вытирала слезы свободным краем батистового платка. — Это не лазарет, Ваня. Это дом батюшки моего, Гордея Ильича. Его особняк его.
Иван замер, перестав дышать. Он попытался осмыслить услышанное, но мысли путались, тяжелея от слабости.
— Егорушка наш тебя с санитарного поезда снял прямо на станции, — торопливо, пытаясь успокоить задыхающегося мужа, зашептала Марфа, гладя его по небритой, впалой щеке. — Сразу к профессору лучшему отвез, на извозчике. Отец всё золотом оплатил, договорился. Тебя еле с того света вытащили. А потом батюшка мой настоял, чтобы мы после операции немедленно сюда переехали, в гостевые покои. Уж как я ни противилась, а доктор Воскресенский сказал: до хутора тебя бы ухабам в телеге не довезли. Кровью бы изошел, Ванечка... Здесь, в особняке, уход, тепло. Профессор сам каждый божий день ездит перевязки делать.
Иван закрыл глаза. Боль в груди пульсировала в такт сердцу, но к ней примешивалось совершенно новое, странное чувство. Это была не прежняя жгучая, мужицкая злоба на тестя, а тяжелая, смиренная благодарность человека, заглянувшего за край могилы.
— В дом Гордея... — хрипло, с трудом ворочая пересохшим языком, выдохнул Иван. — Значит, вытащил он меня. Спас опять.
Он с усилием приоткрыл глаза и посмотрел на плачущую жену.
— Я же помню... как в бреду лежал, там, в грязной теплушке. Помню, как Егор надо мной склонился. Я ему еще сказал, чтоб уходил, чтоб не трогал меня... А он не бросил. Вытянул. И Гордей Ильич не бросил. Сколько времени я лежу?
— Конечно, не бросили, Ваня, — тихо, гладя его по руке, ответила она. — Гордей Ильич сам к профессору приезжал. Сказал, что ты кровь за Отечество проливал, и что негоже тебе в казенном бараке лежать. Уважил он тебя, Ваня.Осень уже на дворе, глубокая осень.
Иван кивнул головой.
— Век ему благодарен буду, Марфа. И сыну, и отцу твоему в ноги поклонюсь, что живым меня тебе вернули.
Он стиснул край крахмального одеяла. Лицо плотника омрачилось, на лбу проступили капли пота. Благодарность не могла заглушить мучительную тревогу.
— Только вот... страшно мне, Марфа, — голос Ивана сорвался на сиплый шепот. — Не за себя страшно. За Егорку. Гордей Ильич человек расчетливый. Раз он нас здесь приютил, раз жизнь мне спас... значит, Егор у него теперь в вечном неоплатном долгу. Он же мальчишку к себе намертво привяжет этой благодарностью. Как бы нам за мое спасение снова сыном не расплатиться.
Марфа побледнела, судорожно сжав его руку. Она и сама гнала от себя эти мысли все эти дни.
— Лежи, Ванечка. Лежи и поправляйся, — торопливо, с затаенным испугом зашептала она, пытаясь успокоить и его, и себя. — Об этом после думать будем. Ты жив — и это нынче, в эту войну проклятую — самое главное. А с Гордеем Ильичом потом сочтемся.
Иван отвернулся к окну, тяжело, с хрипом вздохнув. Он чувствовал, как золотая паутина Ширяевых, мягкая и спасительная на первый взгляд, снова, петля за петлей, опутывает его семью.
Пока Иван вел невидимую борьбу со своей уязвленной гордостью в гостевой спальне на втором этаже, жизнь в особняке Ширяевых шла своим суровым купеческим чередом.
В просторной, украшенной лепниной парадной столовой давали семейный обед. За длинным дубовым столом, уставленным тяжелым фамильным серебром и тонким китайским фарфором, собрались все.
Егор за столом с удивлением и легким испугом ловил себя на странной мысли. Он поймал себя на том, что за время жизни на хуторе он искренне скучал по масштабам этого городского, каменного мира. Ему не хватало размаха. Ему не хватало многотысячных цифр, телефонных звонков, биржевых сводок и той власти, которую давали деньги.
Анна Панкратовна, как истинный дипломат и блестящий, хладнокровный стратег, кардинально сменила тактику. Поняв, что открытой враждой хуторян не выжить, она принимала гостей с безупречным светским гостеприимством, не давая мужу ни малейшего повода для упрека.
Анна изящно, серебряными щипчиками перекладывала кусочки сахара в свою фарфоровую чашку.
— Марфа Гордеевна, — голос Анны звучал словно мягкий бархат, скрывающий бритву. — Доктор передал, что Иван Савельевич идет на поправку поразительно быстро. У него поистине... крестьянское здоровье. Мы все так рады.
Марфа вспыхнула, уловив снисходительную интонацию, но сдержалась.
— Благодарствую, Анна Панкратовна. Ваня у меня двужильный. На нем всё заживает. Как только доктор дозволит, мы сразу на хутор отбудем. Нечего нам вас стеснять.
Анна удивленно приподняла бровь.
— На хутор? Боже сохрани. Гордей Ильич, вы слышите?
Анна перевела теплый, почти материнский взгляд на Егора, который спокойно и уверенно отрезал кусок ростбифа.
— Вам совершенно некуда торопиться.
Марфа улыбнулась мачехе, поблагодарила за обед и поспешила к мужу в комнату.
Гордей Ильич, невероятно довольный тем, что его любимый внук и наследник снова оказался за его столом, пребывал в превосходном настроении.
— Ну что, волчонок? — рокочущим басом, в котором сквозило тяжелое хозяйское превосходство, спросил патриарх, вытирая губы салфеткой. — Поостыл на хуторе-то своем за это время? Земли-матушки наелся досыта? Понял теперь, наконец, что без моих капиталов, без моих связей ты бы отца не спас? Понял, что без золота ты — никто в этой огромной империи, просто пыль на сапогах у интендантов?
За столом повисла тишина. Илья и Павел замерли с ложками в руках, ожидая, что деревенский брат сейчас вспылит, как это бывало раньше, и начнется скандал.
Но Егор не стал кричать. Он признавал правду, но не склонял при этом головы.
— Понял, дед, — ровно, по-взрослому ответил юноша, и в его голосе не было ни капли прежнего подросткового бунта. — Капитал силу имеет. Огромную, страшную силу, которая любые двери открывает. Спорить с этим не стану. И за помощь твою, за то, что профессора оплатил и отца в дом пустил, я тебе по гроб жизни благодарен буду.
Анна Панкратовна мягко, с теплой улыбкой потянулась к пузатому серебряному чайнику, подливая мужу свежий, крепкий чай.
— Мы все искренне рады вам, Егор, — бархатным, успокаивающим голосом произнесла она. — Илья и Павел без вашего твердого примера совсем было распустились, обленились с гувернерами. Гордей Ильич заставил их переписывать конторские накладные, вникать в суть фрахтов. Они теперь учатся настоящей коммерции, берут с вас пример.
— Это хорошо, что учатся. Лишним не будет, — холодно и отстраненно кивнул Егор, прекрасно понимая фальшь в голосе мачехи и не поддаваясь на ее лесть. Он посмотрел на деда. — Но я здесь насовсем не останусь, Анна Панкратовна. Не надейтесь. Как только тятя на ноги встанет, как только швы профессор снимет и добро на переезд даст, мы вернемся на хутор. Мое место сейчас там. Я им нужнее. Война идет, батраков нет, всё хозяйство на мне одном держится.
Густые брови Гордея мгновенно сошлись на переносице. В его голосе загремел предупреждающий металл.
— Я из тебя наследника фабрик делаю, я тебя к миллионам готовлю, а ты опять за вилы?!
— Семью поднимать, дед. И хлеб растить, — так же твердо, не повышая голоса, отрезал Егор, выдерживая тяжелый, свинцовый взгляд купца. — Без хлеба твои мануфактуры с голоду передохнут.
В глубине души Егор кривил душой. Он понимал, что ему нравится запах этих дорогих книг, яркий электрический свет, покорное послушание приказчиков и возможность одним росчерком пера управлять миллионными потоками. Ему нравилась власть, которую давал дед.
Но тот страшный, въевшийся в память образ отца на грязной соломе в санитарной теплушке, навсегда перевернул его душу. Тогда Егор поклялся себе, что больше никогда не променяет свою настоящую, родную семью ни на какие ширяевские миллионы.
Прошла еще одна долгая, мучительная неделя. Иван Савельев, благодаря тщательному уходу Марфы, калорийным бульонам и дорогим зарубежным лекарствам, понемногу начал вставать с постели. Но вместе с возвращающимися физическими силами в нем росла и крепла темная, глухая, разъедающая душу паранойя.
Ему постоянно казалось, что каждый день, проведенный им в этом роскошном доме, всё сильнее и прочнее привязывает его сына к Гордею. Иван видел сквозь приоткрытую дверь, с каким нескрываемым уважением на Егора смотрит дворня, как старый приказчик Звягин низко кланяется пацану.
Однажды днем Иван, опираясь на тяжелую дубовую палку с серебряным набалдашником, медленно, шаркая подошвами по паркету, вышел из своей комнаты в длинный коридор. Он хотел немного размять затекшие ноги.
Проходя мимо парадного кабинета тестя, Иван услышал знакомые голоса. Массивная дубовая дверь была слегка приоткрыта. Плотник тяжело оперся на палку, остановился и заглянул в узкую щель.
В кабинете Гордей Ширяев и Егор склонились над огромной картой железных дорог Российской Империи и целым ворохом транспортных накладных. Они жарко, увлеченно, перебивая друг друга, обсуждали пути для транспортировки армейского сукна на Юго-Западный фронт.
— ...пойми, дед, если мы пустим вагоны через Рязань, мы сделаем огромный крюк, — уверенно, по-хозяйски водил пальцем по извилистым линиям карты Егор. — А если пустить малую партию через Тулу, мы сэкономим неделю пути. Интендантство в Москве примет груз с наценкой за срочность.
— Голова! — довольно, раскатисто рокотал Гордей, любовно похлопывая внука по широкой спине. — Я же говорил, Анюта, у него просто звериный нюх на деньги! Он эти железнодорожные графики читает лучше начальника станции!
Иван смотрел на профиль сына в полосе света. Лицо Егора светилось неподдельным, взрослым коммерческим азартом. Он выглядел не просто увлеченным подростком, которому дали поиграть в купца, он выглядел как настоящий, полноправный, уверенный в себе хозяин этой империи.
Иван отшатнулся от двери, словно обжегшись о раскаленное железо. Его крупно затрясло. Сердце бешено забилось в раненой груди.
Он тяжело, опираясь на палку, вернулся в свою гостевую комнату. Марфа сидела у окна в кресле, умиротворенно вышивая крестиком на пяльцах.
— Видела? — глухо, страшно прохрипел Иван, тяжело опускаясь на край кровати. Глаза его потемнели от жгучей ревности и панического страха. — Слышала, как они там в кабинете спелись? Как два сапога пара!
— О чем ты, Ваня? — Марфа испуганно отложила пяльцы, глядя на перекошенное лицо мужа.
— Он снова его покупает, Марфа! — Иван с силой стукнул палкой об пол. — Своими картами да векселями в контору затянул, как толстый ядовитый паук муху в паутину! Мальчишка уже забыл, как мы на хуторе спины рвали, как землю свою по весне спасали! Он уже ихними, купеческими, погаными словами заговорил! "Фрахт", "наценка"! Если мы здесь еще хоть на неделю задержимся — Гордей его навсегда в этом дворце оставит. Душу из него вынет. Я здесь больше ни часа, ни минуты не останусь!
— Ваня, Господи, да куда ты?! — Марфа в ужасе подбежала к нему, пытаясь удержать за плечи. — Тебе же швы порвет! Кровотечение откроется! Доктор строго-настрого запретил вставать с постели еще две недели!
— Плевать я хотел на твоего доктора! — тяжело дыша, сказал Иван. — Лучше в сугробе по дороге на свой родной хутор помереть, как бродячей собаке, чем в чужом доме барином жить и сына собственного еще раз потерять! Собирай вещи, Марфа. Бросай эти шелка проклятые. Мы уезжаем. Завтра же утром. И Егора забираем.
В это же самое время, в роскошном особняке Анисимовых, стремительно закручивалась интрига совершенно иного порядка.
Пелагея Анисимова, сидящая взаперти по непререкаемому приказу мужа, маялась от безделья. Макар весь день работал, а сын уехал на учебу.
Ее личная горничная Дуняша, бегавшая на базар за городскими новостями, принесла ей весть, от которой Пелагею просто перекосило от злобы. Дуняша шепотом, озираясь по сторонам, рассказала, что Марфа Гордеевна снова "в милости" у отца. Что она уже долгое время живет с раненым на фронте мужем-плотником в лучшей гостевой спальне ширяевского особняка.
Пелагея не могла вынести этой мысли. Она, благодарная дочь, прозябала в изоляции, в то время как сестра-хуторянка снова нежилась на барских пуховых перинах, а ее деревенский сын примерял корону наследника. Пелагея решила, что пора напомнить о себе и нанести ответный удар.
Вечером, когда Макар Иванович собирался выезжать на очередные вечерние встречи по делам, Пелагея перехватила мужа в прихожей.
Она подошла к нему сбоку, вкрадчиво, с фальшивой лаской поправляя тяжелый бобровый воротник его дорогой шубы.
— Макар Иванович... — пропела она медовым, змеиным голосом. — А батюшка мой, Гордей Ильич, говорят люди добрые, совсем плотника своего хуторского приютил. Всю семью их, голодранцев, на наши с вами головы в особняк притащил. Лечит их там профессорами лучшими, кормит с серебра.
Макар хмуро, раздраженно покосился на жену. Шрам на его виске после крушения поезда зловеще побагровел.
— Не твое это бабье дело, Пелагея, — отрезал миллионщик. — Ранили мужика тяжело на фронте, под Перемышлем, вот и лечат. Гордей свою кровь блюдет, не бросает в беде. И правильно делает. Отойди, мне ехать надо, дело верное горит.
Пелагея не отступила. На ее накрашенных губах заиграла змеиная, торжествующая улыбка.
— Конечно-конечно, Макарушка. Вы всегда правы. Только вот не дело это, по-моему, что старшая дочь в стороне сидит взаперти, когда там наследства отцовские делятся да больные сестры на пуховиках прохлаждаются. Завтра как раз воскресенье. Выходной день. Я поеду с вами к отцу, проведать нашего героя-ополченца. Посмотрим своими глазами, как он там на барских перинах нежится. Давно мы сестрицу мою не навещали... Пора бы и честь знать, долг родственный исполнить.
Макар подозрительно посмотрел на жену, словно пытаясь прочитать ее темные мысли. Он прекрасно знал, что Пелагея никогда ничего не делает просто так. Но, с другой стороны, визит вежливости к больному зятю Гордея был необходим по суровым законам купеческого политеса, чтобы не ударить в грязь лицом. Анисимов коротко, нехотя кивнул, разрешая ей поехать с ним.
Завтрашний воскресный день обещал быть очень, очень интересным.
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава https://dzen.ru/a/akDUdZgMfTCrUWX8
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026