Июнь 1984 года, военный аэродром под Ташкентом. Татьяна Соколова стояла у трапа военно-транспортного самолета Ил-76, сжимая в руках вещмешок с личными вещами и чемоданчик с радиооборудованием. Двадцать четыре года, среднее специальное образование по специальности «радист-телеграфист», два года службы в войсках связи Ленинградского военного округа. В её военном билете стояла запись: «Рекомендована для службы в Ограниченном контингенте советских войск в Афганистане».
Таня была высокой, худощавой девушкой с короткими тёмными волосами, которые она стригла сама ножницами перед зеркалом в казарме. Лицо простое, русское, с прямым носом и серыми глазами, в которых читалась какая-то наивная решимость. Она верила в интернациональный долг. Верила в то, что советские войска помогают афганскому народу строить светлое будущее, защищают его от бандитов и наёмников империализма. Она слушала песни Александра Розенбаума про «Чёрный тюльпан» и «Грузовой двести», и ей казалось, что там, за облаками, за Гиндукушем, её ждёт настоящая жизнь, проверка на прочность, романтика войны.
В самолете было душно и пахло керосином. Таня сидела на брезентовом сиденье вдоль борта рядом с другими военнослужащими: молодыми лейтенантами с новенькими погонами, прапорщиками с усталыми лицами, едущими на второй или третий срок, солдатами срочной службы, которые смотрели в иллюминаторы и молчали, понимая, что впереди не учения. Двигатели взревели, самолет побежал по полосе, оторвался от земли. Таня перекрестилась, хотя комсомольский билет лежал у неё в кармане гимнастёрки. Бабушка, растившая её после смерти родителей в автокатастрофе, научила: перед дальней дорогой надо попросить Бога о защите.
Четыре часа полёта над пустынными горами. Таня дремала, прислонившись головой к вибрирующей обшивке. Ей снился родной Ленинград, Нева, белые ночи, бабушка на кухне коммунальной квартиры, жарящая оладьи. Проснулась от резкого снижения, самолет заходил на посадку. В иллюминаторе показались рыжие горы, выжженная солнцем земля, полоса аэродрома с разбитым бетоном и следами ремонта после обстрелов. Кандагар, база советских войск в провинции на юге Афганистана.
Когда открылся люк, внутрь ворвалась волна раскаленного воздуха, пахнущего пылью, керосином и чем-то сладковато-гнилостным. Таня вышла на трап, щурясь от яркого солнца. Вокруг аэродрома стояли бетонные укрепления, обложенные мешками с песком. На вышках сидели автоматчики. Вдали виднелись горы, синие и равнодушные. Её встретил младший сержант, худой загорелый парень с выцветшими глазами. До базы доехали на грузовике ЗИЛ-131 по разбитой дороге.
База представляла собой обнесённый бетонными стенами и колючей проволокой комплекс построек: казармы, склады, ангары для техники, штаб, санчасть, столовая. Всё серое, пыльное, с выгоревшими на солнце надписями и лозунгами. Таню определили в женское общежитие, где жили медсёстры, переводчицы и ещё две девушки. Комната на четверых, железные кровати, тумбочки, общий стол, окно с решёткой и противомоскитной сеткой. Её соседки оказались простыми, уставшими девчонками, которые уже год как служили здесь и мечтали только об одном — дожить до дембеля.
Они сразу предупредили: «Здесь не кино, здесь каждый день может быть последним. Ночами прилетают ракеты, днём могут обстрелять колонну на дороге. А если попадёшь в плен, лучше сразу застрелиться, потому что то, что делают душманы с пленными женщинами, хуже смерти». Таня кивала, слушала, но внутри всё равно жил этот огонёк наивной веры. «Со мной этого не случится, — думала она. — Я буду осторожной, я выполню свой долг и вернусь домой».
На следующий день её представили командованию базы. Командир, майор Кречетов, был мужчиной лет сорока, среднего роста, плотным, с жёсткими чертами лица и холодными карими глазами. Он говорил мало, отрывисто:
– Твоя задача – обеспечивать бесперебойную связь со штабом округа и с подразделениями на выездах. График посменный – двенадцать через двенадцать. Дисциплину соблюдать строго. Самовольных отлучений с территории базы не допускать. За нарушение отвечать по всей строгости устава. Понятно?
Таня вытянулась в стойке «смирно»:
– Так точно, товарищ майор!
Кречетов кивнул, отпустил. Она вышла из кабинета с чувством, что на неё смотрели как на вещь, а не на человека. Но списала это на суровость военной службы. Работа на радиостанции оказалась монотонной и напряжённой одновременно. Таня сидела в душном помещении связи, нашпигованном оборудованием. В наушниках принимала и передавала шифровки, координировала связь с колоннами на маршрутах, слушала треск и эфиры, и голоса товарищей — иногда спокойные, иногда надрывные, когда шёл бой.
Прошла неделя. Таня привыкала к жаре, к пыли, к постоянному напряжению, к звукам выстрелов и взрывов где-то вдали. Она подружилась со старшим прапорщиком Михаилом, опытным связистом, который служил здесь уже второй год. Миша был добрым парнем из Смоленска, женатым, с двумя детьми, которых он постоянно вспоминал и показывал фотографии. Он учил Таню тонкостям работы, делился консервами и шоколадом из посылок, рассказывал байки о службе.
Однажды ночью, когда Таня была на смене одна, она случайно перехватила странный разговор. Частота была не совсем стандартной. Голос говорил по-русски, но с акцентом, а отвечал ему кто-то коротко, без позывных. Таня не разобрала слов, помехи были сильные, но интонация второго голоса показалась ей знакомой. Потом она поняла: это был голос майора Кречетова. Она не придала этому значения тогда. Подумала: может, он работает с переводчиком или с агентурой. Но что-то кольнуло внутри, какое-то смутное беспокойство.
На восьмой день службы майор Кречетов лично вызвал Таню в штаб. Она пришла, доложилась. Он сидел за столом и изучал карту.
– Товарищ рядовой Соколова, у нас возникла срочная задача. На базе номер семь под Кандагаром вышла из строя радиостанция РБ-5. Нужна замена, временная, на три-четыре дня, пока не подвезут новую технику. Ты поедешь туда сегодня вечером. Маршрут проверенный, безопасный, по равнине, избегаем горных участков. Конвой будет.
Таня удивилась. Обычно такие вещи согласовывались заранее, через начальника связи, через штаб. Почему так срочно? Почему именно она? Но она была солдатом, а солдат не задаёт лишних вопросов.
– Есть, товарищ майор! Буду готова.
Кречетов кивнул, не глядя на неё:
– Свободна.
Она вышла, пошла собирать вещи. Миша, старший прапорщик, нашёл её в общежитии. Он выглядел обеспокоенным.
– Танюша, ты куда собралась?
Она рассказала. Миша нахмурился:
– Слушай, что-то тут не так. Обычно такие переброски идут через центр, через приказ. А тут майор лично. И база номер семь... я знаю, там связь работает. Я вчера сам с ними на связи был. Может, ты ошиблась в номере базы?
Таня задумалась:
– Нет, он точно сказал «семь». Может, у них резервная станция сломалась?
Миша покачал головой:
– Не знаю, Таня. Слушай, будь осторожна. Если что-то пойдет не так, если почувствуешь опасность, кричи в рацию, стреляй ракетницей, мы придём.
Она улыбнулась, тронутая его заботой:
– Не волнуйся, Миша. Всё будет хорошо. Я не маленькая.
Он вздохнул:
– Да и Бог в помощь. Да и Бог в помощь.
Вечером, когда солнце село за горы и жара немного спала, к воротам базы подогнали бронетранспортёр БТР-80. Старая машина, потёртая, с выгоревшей краской и следами от осколков на броне. Таня залезла внутрь через верхний люк с помощью водителя, рядового Сенькина, молодого парня с редкой бородкой и невнятным взглядом. Кроме него, в экипаже были ещё двое: механик-водитель и пулемётчик. Все трое были из части майора Кречетова, так что их и встретили.
Внутри БТР было тесно, душно и пахло соляркой, металлом и потом. Таня устроилась на жёсткой скамье, положив рядом вещмешок и чемоданчик с инструментами. Двигатель взревел, машина тронулась, качнулась на выбоине. Через узкие смотровые щели был виден кусок дороги, освещённой фарами, и темнота афганской ночи по сторонам. Таня достала фляжку с водой, сделала глоток. Вода была тёплой, с привкусом хлорки.
Ехали долго, по ощущениям больше часа. Дорога была неровной, БТР трясло, болты и железо внутри дребезжали. Таня пыталась запомнить маршрут по поворотам, но в темноте это было сложно. Водитель и механик молчали, пулемётчик время от времени смотрел в люк и водил стволом по сторонам. Она попыталась заговорить:
– Далеко ещё?
Сенькин обернулся, посмотрел на неё странным взглядом:
– Километров двадцать, потерпи.
И снова отвернулся. Тогда Таня почувствовала первый укол тревоги. Что-то было не так в их поведении. Они избегали её взгляда. Они были напряжены, но не так, как обычно напряжены солдаты в опасной зоне. Это была нервозность людей, которые знают, что сейчас произойдёт что-то плохое. Она положила руку на кобуру с пистолетом Макарова, который ей выдали перед выездом. Проверила наличие магазина. Он был на месте.
Внезапно БТР резко затормозил. Таня бросилась вперёд, ударилась плечом о стенку.
– Что случилось? Почему стоим?
Никто не ответил. Сенькин открыл верхний люк, высунулся наружу, о чём-то крикнул. Таня услышала ответные крики на языке дари или пушту. Она не различала. Сердце её ёкнуло. Душманы. Засада. Она схватила пистолет, вскочила. Но тут верхний люк распахнулся до конца, и в него полезли люди. Бородатые, в папахах, в тюрбанах, с автоматами Калашникова. Один из них направил ствол прямо ей в лицо, прокричал что-то гортанное.
Таня подняла руки. Пистолет выхватили из кобуры, вещмешок сорвали с плеч. Её схватили за руки, грубо подняли, вытащили наружу через люк. Ночь была тёплой и звёздной. Вокруг простиралась пустынная дорога, по бокам скалы и редкие кусты. Рядом с БТР стояли несколько пикапов Toyota с крупнокалиберными пулемётами на кузовах. Человек десять моджахедов, все вооружены. Таню поставили на колени, связали руки за спиной грубой верёвкой.
Она обернулась. Сенькин, механик и пулемётчик стояли в стороне, живые, целые, опустив головы. Их не тронули. Наоборот, один из моджахедов протянул Сенькину что-то, свёрнутое в тряпку. Деньги. Таня поняла всё. Предательство. Сделка. Её продали. Она закричала:
– Вы что делаете? Вы предатели, суки! Я вас запомнила!
Сенькин посмотрел на неё. В его глазах была смесь стыда и страха:
– Простите, стрелок. Приказ. Нам сказали так. Нам семьи пообещали не трогать.
Один из моджахедов подошёл к Тане, ударил её рукояткой автомата по голове. Боль взорвалась в виске, перед глазами поплыли чёрные пятна. Она упала набок, пыль набилась в рот. Её подняли, потащили к пикапу, бросили в кузов как мешок. Сверху накрыли брезентом, вонючим и жёстким. Таня слышала, как моджахеды смеются, переговариваются. Двигатели взревели, колонна тронулась. БТР развернулся и поехал обратно. Солдаты-предатели возвращались на базу, а Таню везли в горы, в плен, в неизвестность.
Под брезентом было нечем дышать. Таня задыхалась, кашляла. Руки, связанные за спиной, немели. Голова раскалывалась от удара. Но в её мозгу лихорадочно работала мысль: «Запомнить. Надо всё запомнить». Номер БТР она видела, когда садилась: 0237. Лица предателей. Сенькин, механик с родимым пятном на шее, пулемётчик с золотым зубом. Она их запомнила. Если выживет, она расскажет. Если не выживет, по крайней мере будет знать, кто её убил.
Ехали долго. Таня потеряла счёт времени. Может час, может три. Дорога стала ещё хуже. Пикап подбрасывало на камнях. Значит, горы. Поднимаются в горы. Где-то там, в этих скалах, их лагерь. Наконец машина остановилась. Брезент содрали. Таню вытащили, поставили на ноги. Вокруг была темнота. Только звёзды и слабый свет костров вдалеке. Она увидела лагерь моджахедов. Десять-пятнадцать саманных построек, несколько палаток, загон для коз и ослов. На краю лагеря стояли ящики с боеприпасами, укрытые брезентом. Люди, человек пятьдесят, может больше, мужчины всех возрастов от подростков до стариков. Все вооружены. Вдали виднелся отдельный дом побольше, крыша из жести. Там, видимо, жил главный.
Её провели мимо костров, где сидели бойцы, пили чай, чистили оружие. Они смотрели на неё с любопытством. Некоторые смеялись, гоготали, говорили что-то непристойное, судя по интонациям. Таня старалась не показывать страха. Держалась прямо, смотрела вперед. Один из моджахедов, говоривший по-русски с сильным акцентом, подошел ближе, заглянул ей в лицо:
– Шура Веженчина, красивая. Майор хорошо заплатил, тридцать тысяч зелёных за тебя. Ты дорогая невольница.
Таня сплюнула ему в лицо. Он вытер слюну, усмехнулся, ударил её по лицу ладонью. Не сильно, почти играючи:
– Будешь учиться уважению. Здесь не твоя Красная Армия. Здесь законы Аллаха и законы Гор. Ты рабыня. Будешь работать. Будешь слушаться. Может, останешься жива.
Её отвели к одной из землянок, вырытых в склоне холма, с низким входом, закрытым тряпичным пологом. Внутри было темно и пахло немытыми телами, дымом и чем-то кислым. Верёвку на руках разрезали, толкнули внутрь. Таня упала на утоптанный глиняный пол. Полог опустился, снаружи встал охранник. В темноте что-то зашевелилось. Таня замерла. Чей-то голос тихо произнёс на ломаном русском:
– Ты новая? Не бойся. Мы тоже пленницы.
Таня не спала всю ночь. Сидела на холодном глиняном полу землянки, прислонившись к сырой стене. Тело ныло от ушибов, голова раскалывалась, но страх не давал забыться. Рядом с ней в полутьме дышали афганские женщины, такие же пленницы, молча, как в тюрьме. В тюрьме судьбы, сломленной злом. Когда сквозь щели в пологе пробился серый свет утра, Таня смогла наконец разглядеть своих товарок по несчастью.
Их было пятеро. Старшую звали Фатима. Женщина лет пятидесяти, с глубокими морщинами на усталом лице, с седыми прядями, выбившимися из-под платка. Она сидела с прямой спиной, несмотря на все испытания. В её глазах читалось достоинство, которое не могли сломать никакие унижения. Рядом с ней две сестры, Зарина и Лейла, обе молодые, худые и измождённые, с одинаковыми овальными лицами и большими тёмными глазами, полными горя. Совсем юная Шарифа, девочке было не больше шестнадцати, с детским испуганным взглядом жалась в углу, обхватив колени руками. И Гульнара. Сверстница Тани, около двадцати пяти, с умным выразительным лицом и короткими волосами, что было необычно для афганских женщин. Именно она протянула Тане ночью воду, именно она заговорила первой.
Утром, когда свет стал ярче, Гульнара придвинулась ближе к Тане, заговорила тихим голосом на ломаном русском языке:
– Меня зовут Гульнара. Я учила русский в школе в Кабуле. Мой отец работал переводчиком у советников. Когда началась война, нас назвали предателями. Моджахеды убили отца и брата. Меня взяли в плен полгода назад. Здесь я готовлю, стираю, работаю. Если слушаешься, не бьют сильно. Если не слушаешься, убивают. Здесь уже трёх женщин убили. Одну за попытку побега, двух за то, что отказались сделать то, что хотели командиры.
Таня старалась запомнить каждое слово:
– Кто здесь главный?
Гульнара глянула на полог, убедилась, что охранник не слышит:
– Командир лагеря Абдулла. Он редко появляется, живёт в большом доме, молится, принимает гостей из Пакистана. Говорят, он из богатой семьи, учился в Пешаваре, хочет изгнать всех шурави из Афганистана. Но настоящий хозяин здесь — его заместитель, Хабиб. Он жестокий, любит бить, любит унижать. Он убил всех трёх женщин собственными руками, его все боятся.
Таня кивнула:
– А сколько здесь бойцов?
Гульнара задумалась:
– Человек пятьдесят, может шестьдесят. Они приходят и уходят, иногда больше, когда готовят атаку на дорогу или на пост. Иногда меньше. Оружия много. Склад там, за лагерем, в пещере. Американские автоматы, гранатомёты, мины.
Таня запоминала. Склад в пещере. Американское оружие. Пятьдесят-шестьдесят бойцов. Это уже информация. Полог землянки распахнулся. В проёме появился моджахед, молодой парень с автоматом на плече. Он что-то прокричал на пушту. Гульнара быстро подтолкнула Таню:
– Зовут на работу. Идём. Не спорь. Не смотри в глаза. Делай, что скажут.
Женщины вышли из землянки на утреннее солнце. Лагерь просыпался. Моджахеды совершали утренний намаз, стоя на ковриках лицом к востоку. Дым поднимался от костров, где готовили чай или пищу. Козы блеяли в загонах. Всё было буднично, почти мирно. Если бы не автоматы у каждого мужчины. И не взгляды, которыми они провожали пленных женщин. Им дали работу. Таня вместе с Гульнарой должна была носить воду из ручья, который тек в небольшом ущелье метрах в двухстах от лагеря. Дали два пластиковых ведра китайского производства и отправили под конвоем. Охранник шёл сзади, автомат наперевес.
Спускались по узкой тропе между камней. Ручей был холодным и чистым, стекал со скал. Таня опустилась на колени, набрала воды в ведро, умыла лицо. Вода обожгла разбитую губу, но это было благословение после душного плена. Пока охранник отвернулся, закурил сигарету, Гульнара шепнула Тане:
– Слушай внимательно. Если хочешь выжить, запоминай всё: где что находится, сколько людей, когда меняются караулы. Ты радистка, да?
Таня кивнула:
– Да, я связистка.
– Значит, ты умная, значит, у тебя есть шанс. Я наблюдаю полгода. Я знаю, что каждую ночь в три часа караул меняется. Старый устаёт, новый ещё сонный. Это единственное время, когда можно что-то сделать. Но одной не уйти. Здесь горы, пустыня, нет еды, нет воды. Нагонят и убьют. Нужен план.
Таня посмотрела на Гульнару с новым уважением. Эта женщина не сломалась. Она наблюдала, думала, готовилась.
– У тебя есть план?
Гульнара покачала головой:
– Нет, пока нет. Но если он будет, мы попытаемся. Все вместе. Лучше умереть здесь, если не попытаемся.
Они вернулись в лагерь с полными вёдрами. Таню отправили помогать Фатиме готовить еду для бойцов. Большой котёл на костре, рис, баранина, овощи. Фатима молча показывала, что делать. Таня мешала, резала, таскала дрова. Руки быстро покрылись мозолями и порезами. Но она не жаловалась. Она наблюдала. Лагерь был организован. Склад оружия действительно находился в пещере, охраняемой двумя часовыми. Она насчитала четыре палатки для бойцов, два саманных дома, где жили командиры. Дом Абдуллы стоял с балконом, с охраной у входа. Хабиб жил во втором доме, поменьше.
Его Таня увидела днём, когда он вышел проверить караул. Высокий, худощавый мужчина лет тридцати пяти с жёсткими чертами лица, чёрной бородой и глазами хищника. Он прошёл мимо, увидел женщину у котла, остановил взгляд на Тане. Он сказал что-то Гульнаре на пушту. Гульнара побледнела, опустила глаза. Он усмехнулся, пошёл дальше.
– Что он сказал? — спросила Таня, когда Хабиб ушёл.
Гульнара побледнела ещё больше:
– Он сказал: «Новая шурави-женщина, крепкая, хорошо будет работать. А если не будет слушаться, он лично её накажет».
Таня сглотнула:
– Буду слушаться. Пока буду.
День тянулся бесконечно. Жара стояла невыносимая, градусов сорок в тени. Таня таскала воду, мыла посуду, помогала стирать одежду моджахедов в корыте с холодной водой. Её тело умоляло об отдыхе, но она заставляла себя двигаться, работать, не показывать слабости. Вечером, когда солнце село и жара спала, женщин загнали обратно в землянку, дали миску риса с кусочком баранины или лепёшку. Таня съела даже крошки, хотя обычно ела мало. Здесь надо было беречь силы.
Ночью, лёжа в темноте, Таня слушала звуки лагеря. Голоса моджахедов, смех, песни под дутар, афганский музыкальный инструмент. Где-то вдали слышался гул двигателя, может, грузовик привёз новое оружие или увёз раненых. Она думала о доме, о бабушке, о Мише, старшем прапорщике, который предупреждал её. Думала о предателе майоре Кречетове, продавшем её за тридцать тысяч долларов, думала о том, как она ему отомстит, если выживет. Гульнара зашевелилась рядом.
– Не спишь? — тихо спросила она.
Таня повернула голову:
– Не сплю.
Гульнара помолчала:
– Знаешь, что я поняла за полгода? Что надежда — это единственное, что у нас есть. Если потеряешь надежду, ты мертва. Даже здесь, в этой яме, мы должны верить, что вырвемся. Иначе зачем жить?
Таня протянула руку, нащупала в темноте ладонь Гульнары, сжала её:
– Мы вырвемся, обещаю. Я найду способ. Я радистка. Я умею думать, планировать. Мы найдём момент. И когда найдём, мы ударим так, что они не забудут.
Прошёл месяц. Таня похудела килограммов на десять. Её лицо обветрилось и загорело до коричневого цвета. Руки покрылись мозолями и шрамами. Волосы стали жёсткими от пыли и солнца. Но её разум становился острее с каждым днём. Она превратилась в машину наблюдения, запоминающую всё. Каждую тропу, каждый камень, каждое лицо. Она вела в голове детальную карту лагеря, которую постоянно обновляла.
Склад оружия охранялся двумя часовыми, смена каждые шесть часов. Утренняя смена шла с шести до двенадцати, дневная с двенадцати до восемнадцати, вечерняя с восемнадцати до полуночи, ночная с полуночи до шести. Самая слабая — ночная, часовые дремали, особенно ближе к рассвету. Хабиб делал обход лагеря дважды в день, утром после намаза и вечером перед сном. Абдулла появлялся редко, раз в три-четыре дня, принимал гостей, совещался с командирами. Таня запомнила около тридцати бойцов по лицам, дала им в голове прозвища: Шрам, Кривой, Хромой, Толстяк, Молодой, Злой. Некоторые были жестокими, другие равнодушными, третьи даже проявляли что-то похожее на жалость, швыряя женщинам лишнюю лепёшку или позволяя лишний раз сходить к ручью за водой. Но все они были врагами, все они держали их в плену.
Гульнара стала её главной союзницей. Они работали вместе, шептались, когда охранники не слышали, строили планы. Остальные женщины тоже постепенно оттаивали, начинали доверять. Фатима, несмотря на возраст, была сильной и мудрой. Она рассказала свою историю. Её деревню сожгли правительственные войска за поддержку моджахедов. Мужа и сыновей убили. Её взяли в плен сами моджахеды за то, что она пыталась спасти внучку, спрятав её в доме советского офицера. Ирония судьбы: наказана обеими сторонами. Зарина и Лейла, сёстры, потеряли всю семью в бомбардировке. Их взяли моджахеды, когда они бродили по развалинам в поисках еды. Юная Шарифа была дочерью местного муллы, который отказался поддержать джихад. Её забрали в качестве заложницы, чтобы сломить отца, а отец покончил с собой. Шарифа осталась одна. Каждая история была трагедией. Но в этих женщинах теплилась жизнь, желание выжить. Таня чувствовала ответственность. Она была военная, у неё была подготовка, у неё была цель. Она должна была вывести их всех отсюда, не только себя, всех.
Однажды утром, когда Таня с Гульнарой несли воду по дороге к лагерю, они увидели грузовик. Старый ЗИЛ-131, такой же, какие использовала советская армия. Но кабина была перекрашена, на кузове надписи на арабском. Грузовик стоял у склада, моджахеды разгружали ящики. Таня притормозила, делая вид, что устала, поставила ведро, вытерла лоб. На самом деле она читала надписи на ящиках: американские, на английском языке. Одни ящики с патронами калибра 7,62 мм для автоматов НАТО, другие с гранатами М26, третьи с гранатомётами РПГ-7 советского производства, но поставленными через Пакистан. Таня запомнила марки, количество: шестнадцать ящиков с патронами, восемь с гранатами, четыре гранатомёта. Это был серьёзный груз. Охранник крикнул на них, замахнулся прикладом:
– Двигайтесь, рабыни! Хватит глазеть!
Они подняли вёдра, пошли дальше. Но Таня успела увидеть главное: откуда приехал грузовик — с юга, со стороны пакистанской границы. Значит, маршрут поставок идёт оттуда. Эта информация была бесценна. Вечером в землянке Гульнара тихо спросила:
– Ты что-то задумала? Я вижу по глазам.
Таня кивнула:
– Да, я собираю информацию. Когда мы вырвемся, я передам всё нашим. Они нанесут удар по лагерю, по маршрутам поставок. Это будет месть за нас и за всех, кто здесь пострадал.
Гульнара улыбнулась грустно:
– Если вырвемся.
– Когда вырвемся, — поправила Таня. — Не «если», а «когда».
Но время шло, а момента для побега не было. Лагерь был слишком хорошо охраняем. Любая попытка днём закончилась бы расстрелом на месте. Ночью тоже риск был огромен. Нужен был отвлекающий манёвр, что-то, что внесло бы хаос, дало бы минуты для бегства. Таня думала об этом постоянно. Во время работы, во время редкого сна. Однажды произошло событие, изменившее всё.
Вечером в лагерь приехала колонна машин. Пикапы, джип, легковая машина. Из джипа вышел человек в дорогом костюме. Без тюрбана, с аккуратно подстриженной бородой. Таня видела его издалека, когда подавала чай командирам. Абдулла встретил его с почестями, обнял, провёл в свой дом. Гульнара шепнула:
– Это важный гость из Пакистана, может, из разведки. Когда такие приезжают, моджахеды празднуют.
И действительно, вечером начался праздник. Зарезали барана, готовили плов, пекли лепёшки. Бойцы собрались у большого костра, ели, пили чай. Некоторые, нарушая запреты ислама, курили опиум. Музыка, песни, смех. Таня работала до изнеможения, подавая еду, убирая посуду. Но она заметила главное: охрана расслабилась. Часовые у склада оружия сидели, а не стояли. Один даже дремал. У землянки, где держали женщин, охранник кушал у костра, оставив свой пост.
Когда женщин наконец загнали в землянку и опустили полог, Таня не легла спать. Она сидела у входа, прислушивалась. Лагерь постепенно затихал. Около часа ночи смех стих, костры погасли. Моджахеды разошлись по палаткам и домам. Таня выглянула сквозь щель в пологе. Часовой у входа сидел, прислонившись к камню, голова его клонилась. Он засыпал. Таня вернулась к спящим женщинам, тихо разбудила Гульнару. Та открыла глаза, сразу поняла.
– Сейчас? — прошептала она.
Таня кивнула:
– Сейчас или никогда. Это наш шанс.
Гульнара разбудила остальных. Фатима, Зарина, Лейла, Шарифа проснулись мгновенно. В их глазах был страх, но и решимость. Все понимали: это риск, но это единственный шанс. Таня тихо подползла к ходу. Часовой совсем заснул. Его грудь мерно поднималась и опускалась. Автомат Калашникова лежал рядом с ним на земле. Таня медленно, сантиметр за сантиметром, протянула руку сквозь щель, нащупала холодный металл ствола. Сердце её колотилось так громко, что казалось, весь лагерь должен услышать. Она потянула автомат к себе. Он скользнул по земле с тихим шорохом. Часовой дёрнулся, пробурчал что-то, но не проснулся. Автомат был в её руках. Тяжёлый, настоящий, смертоносный.
Таня проверила магазин: полный, тридцать патронов, предохранитель. Она помнила армейскую подготовку. Перевела в безопасный режим, чтобы не выстрелить случайно. Обернулась к женщинам. Они смотрели на неё с надеждой и ужасом. Таня шепнула:
– Идём. Тихо. За мной. Если кто-то закричит, мы все умрём.
Пять месяцев плена научили Таню двигаться бесшумно. Она выскользнула из землянки первой, пригнувшись, автомат прижат к груди. За ней, одна за другой, вышли женщины: Гульнара, Фатима, Зарина, Лейла, юная Шарифа. Все в рваной грязной одежде, босые, исхудавшие, но с горящими глазами. Спящий часовой так и сидел у камня, храпя. Таня на секунду подумала: оглушить его или оставить? Решила оставить. Любой звук мог поднять тревогу. Луна была скрыта за облаками, что было благословением. Лагерь спал в темноте. Только тлеющие угли костров давали слабый свет.
Таня повела группу в обход ближайших построек, держась в тени. Их цель — склад оружия в пещере. Если они смогут туда добраться, смогут взять гранаты, может быть, устроить взрыв, отвлечь внимание. А потом бежать к дороге, по которой иногда проходили советские патрули. Они шли медленно, останавливаясь на каждом шагу, прислушиваясь. Таня вела, остальные следовали гуськом. Сердце её билось так сильно, что казалось, оно сейчас разорвётся. Двадцать метров до склада. Пятнадцать. Десять. Вход в пещеру был виден впереди. Два часовых должны были стоять там. Таня присела за камнем, выглянула. Один часовой стоял, но еле держался на ногах, явно под действием опиума. Второго не было видно. Может, тоже уснул внутри пещеры.
Таня обернулась к Гульнаре, жестом показала: «Оставайтесь здесь, я пойду». Гульнара схватила её за руку, покачала головой:
– Я с тобой.
Таня хотела возразить, но времени не было. Они вдвоём, пригнувшись, двинулись к входу. Часовой стоял к ним спиной, покачиваясь. Таня подошла совсем близко, подняла приклад автомата, ударила его по затылку. Удар был не сильным, но точным. Моджахед сел на землю без звука. Они вошли в пещеру. Внутри было темно, пахло сыростью и порохом. Гульнара нашла керосиновую лампу у входа, зажгла спичкой. Свет выхватил из темноты ящики с оружием, боеприпасами. Гранаты, патроны, мины, даже несколько гранатомётов РПГ.