— Пап, ну ты сам подумай. Что здесь делать зимой?
Николай держал кружку двумя руками и смотрел на неё через стол. Кружка была горячая, почти обжигала, но он не ставил.
Катя говорила уже минут десять. Про работу в Екатеринбурге, про ипотеку, которую они с Артёмом тянут, про Лизу — что девочке нужна нормальная школа, не та, где в классе семь человек. Она говорила, не повышая голоса, и это было хуже, чем если бы кричала.
Дима сидел у окна и молчал. Двадцать девять лет, а всё так же: если спорить неудобно — смотришь в сторону.
— Зимой, — повторил Николай. — Зимой я баню топлю, дрова колю, Бурана кормлю. Зимой нормально живут.
Катя отвела взгляд.
Он начал уговаривать их восемь лет назад, когда умерла мать.
Тогда казалось — само рассосётся. Дети приедут на девятый день, на сороковой, на первую годовщину — и что-то щёлкнет. Увидят, как яблони цветут. Как река в мае. Как дом, который он сам поднял из руин после того, как купил его за бесценок у соседей, уехавших в Тюмень.
Не щёлкнуло.
Катя приезжала четыре раза за прошлый год — и то потому что Лизе нужен был воздух после ветрянки. Дима — два раза, оба раза с ноутбуком, оба раза с видом человека, который делает одолжение.
Николай не считал нарочно. Просто помнил.
Он вложил в этот дом около ста сорока тысяч на инструменты и материалы в первый год — выравнивал полы, менял проводку. Потом триста восемьдесят на кровлю — старую рвало каждую осень. Потом ещё: печь переложил, колодец углубил, поставил теплицу. Суммарно выходило за миллион двести — если считать всё, включая его руки.
Но дело было не в деньгах.
Дело было в том, что он строил это для них. Не для себя одного. Он никогда не говорил вслух — просто строил.
После обеда Катя вышла в огород. Николай мыл посуду и видел её в окно: она ходила между грядками, смотрела под ноги, иногда приседала и трогала листья клубники. Лиза бегала рядом с Бураном, и пёс, старый уже, терпеливо разворачивался за ней по кругу.
Николай подумал: вот же. Смотри. Разве это не то, ради чего живут?
Потом одёрнул себя. Он знал, что это нечестный аргумент — навязывать детям своё понимание того, ради чего живут.
Дима подошёл сзади, налил себе чай.
— Ты б не злился, пап.
— Я не злюсь.
— Злишься. Вон посуду как держишь.
Николай поставил тарелку. Посмотрел на свои руки — и правда, сжал сильнее, чем нужно.
— Я её строил не как музей, — сказал он. — Я строил чтоб жили.
— Мы живём. Просто не здесь.
— Я понимаю.
Он не понимал. Или понимал — но не мог с этим согласиться, и это разные вещи.
— Дим. Скажи мне честно. Вы когда-нибудь вернётесь?
Дима замолчал на три секунды. Этого было достаточно.
Катя вернулась с огорода с руками, пахнущими землёй и укропом — этот запах Николай помнил с детства, он всегда был запахом лета здесь.
Лиза тащила за собой Бурана на поводке и кричала что-то про жука.
Они сели на веранде. Доски слегка прогибались под ногами — надо было перебрать, он давно знал. Солнце лежало на старом деревянном столе пятнами через прорехи в навесе. Пахло нагретым деревом, смолой от недавно струганных досок у забора и ещё — свежим хлебом, который он достал утром из печи.
Николай держал в руках нож — резал хлеб — и вдруг заметил, что лезвие немного зазубрено у основания. Надо было давно поменять. Он думал об этом, пока Катя говорила.
Она говорила осторожно. Не как в прошлые разы — не с раздражением — а почти нежно, что было хуже.
— Пап, мы не можем тебя заставить переехать к нам. И ты нас не можешь заставить. Это честно с обеих сторон.
— Я не заставляю.
— Ты восемь лет говоришь про дом. Каждый раз. Мы уже не можем приехать просто так — всегда про дом.
Он почувствовал, как стол под локтями твёрдый и чуть шершавый — краска шелушилась вдоль края. Где-то в огороде стрекотало. Лиза смеялась. Бурану дали корку, и он хрустел с таким достоинством, как будто это было его личное достижение.
— Я просто хотел, чтобы вам было куда приехать, — сказал Николай.
Катя посмотрела на него.
— Пап, я тебя люблю. Просто я там уже живу.
Вот и всё.
Он не ответил ничего. Взял хлеб, положил ей на тарелку. Потом себе. Потом Диме.
— Ладно, — сказал он.
Больше ничего не сказал про дом. Ни в этот день, ни когда они уезжали на следующий вечер.
Они уехали в воскресенье после ужина. Катина машина скрылась за поворотом, Лиза махала в заднее стекло — он видел её ладонь, пока не пропала за деревьями.
Николай постоял у ворот. Потом вернулся в дом.
На веранде остался Лизин рисунок — она рисовала весь день, оставила на столе. Дом с забором, собака, цветы размером с яблоню. Солнце с восемью лучами в углу листа. Подписано кривыми буквами: «дача».
Не «дом».
«Дача».
Николай взял листок, подержал, положил обратно. Пошёл в огород — надо было полить. Шланг он размотал ещё утром, да так и оставил лежать. Вода пошла с шипением, сначала тёплая от солнца в шланге, потом холодная.
Он поливал грядки и думал о том, что весной надо расширить теплицу. Давно собирался.
Один — значит, сам решает.