Историю про парк «Радуга» мне рассказывал дядя Алексей — последний смотритель этого места. После официального закрытия в 2002 году он остался единственным, кто приходил сюда каждое утро. Его ритуал никогда не менялся: проверить замки на воротах, обойти аллеи, заросшие репейником, и непременно протереть тряпицей табличку «Детям — смех, взрослым — отдых», несмотря на то, что буквы давно потускнели. По вечерам он любил сидеть на скамейке у входа, слушая, как ржавые цепи качелей скрипят на ветру, словно старые кости.
В тот вечер, 12 сентября, Алексей задержался допоздна — хотел заменить сгнившие доски на причале у «Лодочек». Воздух был густой, пропитанный запахом ржавых цепей и влажного дерева. Пальцы скользили по холодному металлу, а где-то в глубине парка слышался шепот листьев, будто кто-то осторожно пробирался сквозь кусты. Когда он забивал последний гвоздь, где-то за спиной хрустнула ветка. «Кто там?» — окликнул он, но в ответ лишь заскрипели качели на пустой площадке. Алексей подошёл ближе — сиденья были ледяные, будто кто-то только что с них встал. На песке у его ног отпечатались следы — маленькие, будто детские.
«Наверное, ветер», — пробормотал он, но тут же замолчал. Карусель с облупившимися лошадками начала медленно вращаться. Шестерёнки скрежетали, как кости, а из динамиков, поросших паутиной, донёсся обрывок детской песенки: «...а мы едем-едем-едем...» Алексей потрогал рычаг управления — он был заклинен в положении «выкл.». Внезапно музыка оборвалась, и в тишине раздался смех — звонкий, детский, но почему-то до мурашек знакомый. «Кто здесь?» — крикнул он, но ответом ему было лишь эхо, отражавшееся от стен пустых павильонов.
Утром он позвонил участковому. «Иван Петрович, тут следы какие-то...» — начал Алексей, показывая на песок у «Ромашки». Десятки отпечатков босых ног кружили вокруг аттракциона, будто дети водили хоровод. Участковый щёлкнул зажигалкой: «Да это бомжи, наверное. Или ты думаешь, привидения?» Они оба засмеялись, но смех застрял в горле, когда из «Дома зеркал» донёсся звон разбитого стекла. Алексей обернулся — в одном из окон мелькнула тень, высокая и тонкая, как будто кто-то в старомодном костюме наблюдал за ними.
Той же ночью Алексея разбудил звук оркестра. Трубы и барабаны играли «Калинку» — именно эту мелодию парковый орган исполнял по праздникам. Он вышел на крыльцо будки — павильон «Дом ужасов» светился, хотя электричество здесь отключили года три назад. Дверь, которую Алексей заколотил крест-накрест, теперь стояла распахнутой. Из щелей сочился желтоватый туман, пахнущий жжёным сахаром и... чем-то кислым, как прокисшее молоко. «Закрыто!» — крикнул Алексей, но музыка лишь нарастала. Его фонарь выхватил из темноты портрет старика Крутовского — бывшего владельца. Краска на холсте пузырилась, и казалось, что губы шевелятся. «Дядя Лёша...» — прошептал кто-то прямо в ухо. Алексей рванул назад, но дверь захлопнулась. В зеркальном лабиринте его отражалось десять, сто, тысяча — все с широко открытыми ртами. А в конце коридора мерцала карусель, на которой качались силуэты без лиц.
Его нашли на рассвете у ворот, сжимающего в руках билетёрский жетон 1998 года. «Они... они просили... десять кругов...» — бормотал он сквозь сон. Врачи списали всё на тепловой удар, но местные мальчишки клялись, что видели в тот вечер, как карусель крутилась сама по себе, а в её центре стоял высокий мужчина в старомодном костюме — точь-в-точь как на портрете в администрации.
Парк заварили наглухо, но каждый сентябрь у ворот появляются свежие следы. Мелкие, будто от детских сандалий. Они ведут к кассе, где до сих пор висит табличка с центами: «1 заезд — 15 рублей». А по ночам, если прислушаться, можно услышать, как где-то в глубине парка скрипят качели, будто кто-то качается в полной темноте.
А ключи от «Радуги» Алексей хранит в ящике стола — говорит, боится, что кто-то возьмёт и отопрёт калитку...