В сорок шесть лет Лариса Петровна Громова вдруг почувствовала себя так, словно ей снова восемнадцать. И это ощущение ударило в голову похлеще любого игристого. Оно накатило совершенно неожиданно, в самый обычный вторник, когда она стояла в очереди в рыбном отделе супермаркета «Перекресток» на проспекте Строителей и выбирала между охлажденной форелью и замороженным минтаем, прикидывая в уме, что минтай дешевле и его можно пустить на котлеты, а форель дорое удовольствие, которое она себе позволяла всё реже и реже после того, как схоронила мужа.
Очередь двигалась медленно, продавщица с наклеенными ресницами лениво обслуживала и громко обсуждала с напарницей вчерашнюю серию какого-то бесконечного сериала. Лариса стояла и рассматривала людей вокруг просто от скуки, даже не подозревая, что через минуту всё изменится.
Мужчина стоящий прямо перед ней, обернулся, чтобы положить на ленту свой пакет с карпами, и вдруг улыбнулся ей открытой улыбкой человека, который привык нравиться женщинам. Он был высокий, широкоплечий, с коротким седоватым ёжиком на голове и глубокими морщинами вокруг глаз. Одет в простую черную футболку и джинсы. Но держался так, будто на нем был костюм за триста тысяч.
Лариса поймала себя на том, что рассматривает его руки, когда он рассчитывался. Крупные, жилистые, с выцветшей на костяшках татуировкой, которую она не смогла разглядеть толком, но почему-то от этого стало еще интереснее. Мужчина взял свою рыбу, отошел от кассы и вдруг задержался. А потом сказал волнующим голосом:
— Форель берите, не сомневайтесь, минтай этот резиновый, как подошва.
Она рассмеялась, сама не зная почему, и взяла форель. А через двадцать минут они уже сидели в кафе, пили кофе и разговаривали так, будто знали друг друга лет пятнадцать.
Его звали Стас, и он умел слушать. Это было первое, что поразило Ларису. После смерти Гены, который и при жизни-то не отличался разговорчивостью, предпочитая телевизор любому общению, она отвыкла от мужского внимания и научилась жить в тишине, заполняя ее радио, сериалами и редкими звонками сыну. Сын женился два года назад и теперь был занят своей молодой женой так плотно, что матери перепадало полчаса в неделю по телефону и короткий визит раз в месяц.
Стас же расспрашивал ее обо всем — о работе, о том, что она любит готовить и что в молодости мечтала выучиться на кондитера, да так и не сложилось. О её сыне Вадиме и о том, что внуков пока нет. Невестка вроде бы и не против, но всё откладывает, всё говорит про какую-то финансовую подушку.
Стас кивал и говорил:
— Лариса, вы потрясающая женщина, у вас глаза горят, как у девчонки, честное слово.
И это звучало не как дешевый комплимент, а как констатация факта. И Лариса таяла, хотя умом понимала, что терять голову в сорок шесть лет от слов незнакомого мужика, мягко говоря, странновато.
Через пару дней он позвонил, они встретились снова. Потом еще раз, и еще. Лариса поймала себя на том, что покупает новое белье не потому, что старое износилось, а потому что хочется быть красивой. И красит волосы в более светлый оттенок, и достает с полки духи, которые подарила себе на сорокалетие и ни разу не открыла.
Подруги крутили у виска.
— Лар, ты с ума сошла, тебе скоро полтинник, а ты как кошка мартовская, — говорила ей ближайшая подруга Алла по телефону.
А Лариса отмахивалась, потому что впервые за много лет чувствовала себя женщиной, а не старой клячей, которая просыпается, готовит завтрак, смотрит телевизор, ложится спать и повторяет это по кругу.
Правда о Стасе выплыла на третью неделю их романа. Выплыла совершенно случайно, как это обычно и бывает — обрывок разговора, который она услышала, когда он отвечал на звонок при ней, думая, что она не слушает. Он говорил с каким-то мужиком по громкой связи, и тот мужик спросил:
— Стасян, ты после отсидки-то как вообще? На работу устроился или перебиваешься?
Лариса сидела на диване и листала журнал, но после этих слов журнал выпал у нее из рук. Она уставилась на Стаса, который быстро сбросил звонок и начал оправдываться. Да, было дело, отсидел четыре года за мошенничество. Но это всё в прошлом, он давно завязал и сейчас работает на стройке. Получает нормальные деньги, живет в съемной квартире и вообще хочет начать всё с чистого листа.
Возможно, любая женщина в здравом уме вычеркнула бы его номер из телефона прямо в тот же вечер, но Лариса была уже настолько глубоко влюблена, что мозг просто отказался обрабатывать информацию, и она сказала себе: «Ну и что? Человек ошибся, отсидел, расплатился перед обществом. Теперь живет честно, и вообще, я-то вижу, какой он на самом деле».
Через месяц Лариса предложила Стасу переехать к ней, потому что зачем тратить деньги на съемную квартиру, если у нее трехкомнатная в хорошем районе?
Стас согласился с радостью, перевез к ней две сумки вещей и ноутбук. Зажили они как муж и жена, только без штампа в паспорте.
Лариса расцвела окончательно. Будто помолодела лет на десять, скинула вес, начала носить яркие платья, в которых раньше стеснялась выходить на улицу.
Сын Вадим, когда узнал обо всем, приехал мрачнее тучи. С укоризной смотрел на мать и пытался подобрать слова, чтобы не обидеть, но при этом донести свою мысль. А мысль заключалась в том, что он считает ее связь с бывшим сидельцем опасной и глупой авантюрой.
— Мам, ты понимаешь, что он может тебя обокрасть? Что он за тобой ухаживает, а сам, может, просто ждет момента? — спрашивал Вадим, барабаня пальцами по столу.
Лариса видела, как сын нервничает, как у него дергается щека. Совсем как у покойного Гены в моменты сильного раздражения.
— Вадичка, ты ничего не понимаешь. Он хороший человек, он меня любит. Ради меня он бросил всё плохое и работает на стройке как проклятый, с утра до ночи. Он даже сказал, чтобы я ушла с работы и посвящала все время только ему! Да, да, я уволилась и чувствую себя женщиной! — отвечала Лариса, поджимая губы
Вадим понял, что спорить бесполезно.
Невестка Ларисы, Олеся, которая приехала вместе мужем, сидела молча, смотрела на свекровь оценивающим взглядом и не говорила ни слова. Но по ее лицу было видно, что она думает обо всей этой истории, и мысли эти были далеко не лестными.
Потом, уже в машине по дороге домой, Олеся сказала Вадиму:
— Твоя мать зря с ним связалась, Вадим. Еще и с работы ушла. По-моему это полная глупость.
Вадим тогда промолчал, но лицо у него стало такое, будто он жевал лимон.
Беременность Лариса обнаружила случайно, когда пошла к гинекологу из-за того, что месячные пропали. Она списала это на климакс, который, по ее представлениям, должен был вот-вот начаться. Врачиха, молодая девица лет тридцати с высокомерным выражением лица, посмотрела результаты анализов и сказала:
— Поздравляю, у вас беременность, срок девять недель. Плод развивается нормально, но учитывая ваш возраст, я бы рекомендовала дополнительные обследования и консультацию генетика.
Лариса сначала истерически расхохоталась прямо в кабинете. А потом замолчала, пытаясь осознать, как в сорок шесть лет, когда у большинства женщин ее возраста уже есть внуки, она умудрилась залететь от мужика, которого знает всего ничего и который совсем недавно освободился из мест не столь отдаленных.
Стасу она сообщила новость вечером, за ужином, поставив перед ним тарелку с его любимым пловом и стараясь, чтобы голос не дрожал:
— Стасик, я беременна. У нас будет ребенок.
Он перестал жевать, положил вилку на стол, посмотрел на нее странным взглядом, в котором промелькнуло что-то такое, чего Лариса не смогла расшифровать. Не то страх, не то раздражение.
— Лар, ты серьезно? Ты же вроде взрослая женщина, предохраняться надо было.
Она вспыхнула, закричала, что он сам виноват. Что это их общий ребенок и она не собирается убивать его только потому, что Стас боится ответственности, что она выносит и родит, и будь что будет.
— Ты меня слышишь, Стас? Я рожу! И ты будешь отцом, хочешь ты этого или нет! — кричала она, размахивая ложкой, с которой капал соус.
Стас после этого разговора притих, стал каким-то задумчивым. Уходил курить на балкон по десять раз за вечер. Но напрямую ничего не говорил. Ни «рожай», ни «не рожай». Лариса надеялась, что он просто привыкает к мысли о будущем отцовстве.
Он исчез за две недели до предполагаемой даты родов, когда живот у Ларисы уже был такой, что она с трудом влезала в лифт и передвигалась по квартире, переваливаясь с боку на бок, как большая сытая утка.
Ушел утром, сказав, что ему нужно на работу, потому что прораб обещал премию тем, кто выйдет в субботу, поцеловал ее в щеку, взял свой рюкзак, зачем-то ноутбук и вышел за дверь. И больше она его не видела. Телефон был выключен, на работе сказали, что Стас уволился три дня назад и никому ничего не объяснил. Вообще никто из его немногочисленных знакомых не знал, куда он делся.
Лариса прождала его неделю, рыдая и проклиная себя за глупость и доверчивость. А потом собралась, вызвала такси и поехала в роддом, потому что схватки начались раньше срока и времени на самокопание уже не осталось.
Роды были тяжелые, ее штопали почти два часа, ребенок родился слабеньким, с желтухой и недобором веса. Она назвала его Егором, в честь своего отца, который умер от инфаркта, когда ей было двенадцать, и которого она помнила смутно, но с нежностью.
Когда Лариса впервые взяла сына на руки, маленького, красного, сморщенного, похожего на крошечного старичка, и посмотрела в его мутные глазенки, до нее вдруг дошло с пугающей ясностью: ей сорок шесть, денег почти нет, а впереди бессонные ночи, бесконечные расходы на памперсы и смеси. И полное, абсолютное одиночество, потому что тот, кто должен был быть рядом, растворился в воздухе, как будто его никогда и не было.
Лариса выписалась из роддома в мрачный октябрьский вторник и вернулась в свою квартиру, где застоявшимся табачным дымом от забытой на балконе пепельницы Стаса, которую она так и не вытряхнула, потому что не могла заставить себя выйти на этот чертов балкон и смотреть на окурки, которые он оставил после себя. Соседка тетя Рая, древняя старуха, встретила ее у лифта и, увидев сверток с младенцем, охнула:
— Ларисочка, да ты что ж, родила? Без мужика-то? Господи боже мой, да как же ты теперь будешь?
Лариса молча прошла мимо и закрыла за собой дверь на все замки. Дома она опустилась на диван, не раздеваясь, прижала Егора к груди и заплакала, причитая что-то неразборчивое про свою дурную голову, про доверчивость и про то, что теперь ей придется выживать в одиночку. А она не знает, хватит ли у нее сил, потому что силы кончились еще тогда, когда Стас захлопнул за собой дверь и растворился в сером утре.
Тем же вечером она набрала номер Вадима, и когда он взял трубку, Лариса Петровна выпалила скороговоркой, захлебываясь словами и перепрыгивая с одного на другое:
— Сыночка, Егорка, слабенький, я сама вся разбитая, у меня молока почти нет, смесь дорогая. А денег кот наплакал. Ты не мог бы помочь нам с твоим братиком, пожалуйста. Я понимаю, что ты, наверное, злишься, но я твоя мать и Егор твой родной брат. Ты не должен бросать нас в такой ситуации.
Вадим выслушал не перебивая, потом сказал:
— Мам, я приеду завтра, поговорим, — и положил трубку.
Олеся, сидевшая рядом на диване и слышавшая обрывки разговора, отложила ноутбук, на котором сводила таблицу семейного бюджета, и уставилась на мужа с выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.
— Вадим, ты же понимаешь, к чему она клонит? Она сейчас попытается сесть тебе на шею с этим младенцем. И ты, как послушный сыночек, побежишь ее спасать, забыв о том, что у тебя своя семья.
Вадим вздохнул, потер переносицу.
— Лесь, ну она моя мать. Я не могу просто сказать ей «разбирайся сама» и отвернуться, это не по-человечески.
— Не по-человечески в сорок шесть лет рожать от уголовника, — отрезала Олеся. — Я тебе сразу говорю, Вадим: я не против того, чтобы ты помогал матери в разумных пределах. Но если ты начнешь тащить туда наши общие деньги, деньги, которые мы с тобой копили на ремонт и на будущего ребенка, я этого не потерплю. Мы с тобой договаривались: сначала подушка безопасности, потом ремонт, потом ребенок. У нас с тобой план, Вадим. А у твоей матери плана нет и никогда не было. Она живет порывами и потом разгребает последствия. А я не позволю ей нарушать наши планы.
Олеся говорила всё это спокойным голосом, но каждое слово падало тяжело, как гиря на весы. Вадим понимал, что жена права, хотя признавать это ему было неприятно. Признавать, значит согласиться с тем, что его мать действительно натворила глупостей и теперь пытается переложить ответственность на него.
Ему было двадцать пять, Олесе двадцать три. Они жили в однушке, доставшейся Олесе от бабушки, и мечтали о своем доме, о двоих детях, о путешествиях. Но для этого нужны были деньги, и они оба работали как проклятые: Вадим в IT-компании, Олеся в юридической консультации. Каждый месяц они откладывали в общий счет определенную сумму. Олеся с маниакальной дотошностью вела таблицу их накоплений. Ремонт в ванной и на кухне был запланирован на эту осень, и пятнадцать тысяч, которые они только что отложили, были последним взносом перед тем, как нанять бригаду, которая должна была начать демонтаж старой плитки через две недели. Олеся сама выбирала эту плитку два месяца, объездила все строительные рынки в радиусе тридцати километров, нашла идеальный вариант по соотношению цена-качество — испанскую, с геометрическим узором, бело-серую, которая стоила не запредельно дорого, но выглядела так, будто ее клали в какой-нибудь лофт в центре Москвы. Теперь эта плитка лежала в коробках в коридоре, и Олеся каждый день смотрела на нее с предвкушением человека, который вот-вот осуществит свою маленькую мечту.
Утром Вадим поехал к матери. Олеся осталась дома одна и постоянно прокручивала в голове разговор с мужем. Думала о том, как они вообще оказались в этой дурацкой ситуации, когда поступки одного взрослого человека, которому по возрасту уже положено иметь внуков, а не младенцев, угрожают финансовой стабильности ее собственной семьи. Олеся никогда не испытывала к свекрови особой теплоты, но и вражды тоже не было. Вежливое нейтральное общение по праздникам и редкие звонки с дежурными вопросами о здоровье.
Но после всей этой истории с внезапной беременностью она начала чувствовать к Ларисе Петровне злое раздражение, которое росло с каждым днем и достигло пика после того, как свекровь родила и тут же начала звонить Вадиму с просьбами о помощи.
Олеся понимала, что младенец не виноват, но она также понимала, что младенец не стихийное бедствие, которое свалилось на голову Ларисы Петровны без ее ведома, а предсказуемый результат ее решений. Если ты взрослая тетка, которая сознательно ложится в постель с мужиком не предохраняясь, а потом сознательно решает рожать, несмотря на то что мужик этот бывший зэк, то будь добра нести ответственность за свои решения, а не перекладывать ее на сына и его жену.
Вадим вернулся от матери через три часа. Олеся сразу поняла, что разговор был тяжелым, мужа бы расстроен и бледен.
— Ну, рассказывай, — сказала Олеся, не отрываясь от ноутбука, хотя на самом деле она уже минут сорок тупо смотрела на одну и ту же ячейку в таблице, не видя цифр.
— Короче, у нее совсем плохо с деньгами, Лесь, реально плохо. Она набрала кредитов, пока была беременна. Думала, что Стас поможет отдавать. А теперь просрочка пошла, ей звонят коллекторы. А смесь эта, Hipp, стоит почти полторы тысячи за банку, а Егорке она нужна. И еще памперсы, и лекарства. Я дал ей пока десять тысяч, чтобы она могла купить смесь и заплатить за ЖКХ, потому что у нее долг за свет. Ей отключение грозятся, представляешь?
Олеся оторвалась от ноутбука и посмотрела на мужа так, что он поежился.
— Ты дал ей наши деньги? Те деньги, которые лежат на общем счете? Вадим, ты серьезно? Не из своих карманных, а из наших общих?
— Лесь, ну а что я должен был сделать? Сказать ей — мама, иди к черту со своим младенцем, меня жена не поймет? Ты бы на моем месте что сделала? — он почти кричал, размахивая руками.
Олеся смотрела на мужа и думала, что он хороший человек. Ее Вадим добрый и отзывчивый, но именно в этом и проблема. Его добротой пользуются все кому не лень, и в первую очередь его собственная мать.
Олеся встала из-за стола, подошла к мужу и сказала, чеканя каждое слово:
— Вадим, я тебя очень люблю, ты знаешь. Но давай прямо сейчас договоримся: мы помогаем твоей матери только в том случае, если эта помощь не идет в ущерб нашему бюджету. Я не хочу отказываться от ремонта, который мы планировали полгода, из-за того что твоя мать в сорок шесть лет решила родить от уголовника, который ее кинул. Это ее ребенок, ее выбор и ее ответственность. Если ты хочешь помогать ей из своих личных денег — пожалуйста, я слова не скажу. Но общий счет мы не трогаем.
Вадим был не готов оставить мать в трудной ситуации. Это противоречило его понятиям. Что семья должна держаться вместе, что старшие заботятся о младших, что брат за брата и сын за мать. Он помнил, как мать растила его одна после смерти отца, как она отказывала себе во многом, чтобы у него были новые ботинки и нормальный костюм на выпускной, как она не спала ночами, когда он болел, и как она плакала от счастья, когда он поступил в институт на бюджет.
Но он также помнил, как она начала меняться после того, как познакомилась со Стасом. Стала какой-то легкомысленной, взбалмошной, будто подросток, который дорвался до запретных удовольствий. Теперь эта взбалмошность аукнулась ей младенцем в сорок шесть лет и долгами, из которых она не могла вылезти.
Вадим чувствовал, как его разрывают на части противоречивые чувства. С одной стороны, любовь к матери и желание помочь, с другой понимание, что жена права и что он не может жертвовать будущим своей семьи из-за ошибок матери.
Они сошлись на компромиссе. Вадим будет каждый месяц переводить матери определенную сумму, не больше десяти тысяч, и не будет трогать общий счет без предварительного согласования с Олесей.
Первые два месяца этот компромисс работал, хотя и со скрипом. Лариса Петровна звонила чуть ли не каждый день с новыми просьбами. То Егорке нужны капли от колик, то коляска сломалась, и надо покупать новую, то пришли судебные приставы и арестовали карту, и ей не на что купить хлеба. Вадим выслушивал, вздыхал, иногда переводил деньги сверх оговоренной суммы, но Олесе не говорил, потому что знал, что будет скандал. Пятнадцать тысяч, пропавшие из общей копилки, стали последней каплей.
Олеся обнаружила пропажу утром, когда зашла в онлайн-банк, чтобы проверить баланс и перевести очередную часть накоплений на счет. Сумма не сходилась.
Олеся сначала подумала, что ошиблась в расчетах. Перепроверила все траты за последнюю неделю, пролистала историю операций и увидела перевод на счет Ларисы Петровны Громовой на пятнадцать тысяч рублей. Дата перевода стояла вчерашняя, и Олеся вспомнила, что вчера вечером Вадим долго сидел в туалете с телефоном и вышел оттуда с виноватым выражением лица. Теперь всё встало на свои места.
Олеся почувствовала смесь гнева и разочарования, которое всегда возникало у нее, когда ее ожидания по отношению к людям не совпадали с реальностью. А ожидания эти всегда были высокими, потому что она сама жила по принципу «сказал — сделал» и требовала того же от других, особенно от мужа, которому она доверяла безоговорочно и которого считала своей опорой и тылом.
Она позвонила ему в обед, даже не дожидаясь вечера. Если она просидит с этим весь день, к вечеру она накрутит себя до такого состояния, что разговор превратится в безобразный скандал с криками. А она ненавидела такие сцены и считала их уделом людей с низкой культурой. Вадим взял трубку после третьего гудка.
— Ты перевел матери пятнадцать тысяч с общего счета? Я же тебя просила — не трогать наши накопления. Мы договаривались. Ты меня обманул? — Олеся спросила в лоб.
Вадим тяжело выдохнул.
— Лесь, я знаю, что виноват, я должен был с тобой посоветоваться. Но ей срочно нужно было. Егорке выписали антибиотики, бронхит, представляешь, в три месяца бронхит, а лекарства дорогущие. И врач сказал, надо покупать увлажнитель воздуха, потому что в квартире сухость и это провоцирует кашель. Я не мог ей отказать, понимаешь? Не мог. Она в слезах звонила, ребенок орет на заднем фоне, я просто не смог сказать «нет».
— Ты не смог сказать «нет» матери, но ты смог солгать мне, смог взять наши деньги без спроса. Это нормально, да, Вадим? Нормально так поступать с женой, с которой ты живешь и с которой планируешь детей?
Олеся почти не повышала голос, но Вадиму показалось, что каждое ее слово обжигает, как капля раскаленного масла, попавшая на кожу.
— Я хотел всё объяснить вечером. Я верну эти деньги в бюджет из своей следующей зарплаты, честное слово, — забормотал он.
— Ты своей следующей зарплатой уже должен покрыть прошлый перерасход, который ты сделал месяц назад, когда покупал матери новую коляску, забыл? Или ты думаешь, я не слежу за бюджетом и не вижу всех твоих художеств? — Олеся сбросила звонок, не дослушав.
Остаток дня прошел для нее как в тумане. Она отвечала на звонки клиентов, составляла какие-то документы, но мысли ее крутились вокруг одного и того же вопроса: что делать дальше? Можно было устроить скандал, заставить Вадима просить прощения, пообещать, что такое не повторится, и через неделю забыть. Но Олеся понимала, что это ничего не решит, потому что проблема глубже, чем пятнадцать тысяч, украденных из семейного бюджета. Проблема в том, что Лариса Петровна не собиралась останавливаться и с каждым месяцем ее запросы будут только расти. Сегодня бронхит и увлажнитель, завтра зубы и стоматолог, послезавтра Егорке понадобится хороший садик, потом развивающие кружки, секции, репетиторы, и всё это будет ложиться на плечи Вадима. А когда Егорка подрастет, свекровь, которой уже перевалит за полтинник, начнет всерьез болеть сама. Давление, сосуды, сердце, климакс с осложнениями. И тогда расходы вырастут в разы, а Вадим, с его чувством вины и обостренной ответственностью, будет вкалывать как проклятый, чтобы содержать две семьи. И на их собственную жизнь и детей не останется ни времени, ни денег, ни сил.
Вечером Олеся сидела в за столом, когда Вадим открыл дверь своим ключом и вошел в квартиру, стараясь ступать тихо, как провинившийся пес, который знает, что его ждет трепка. Он остановился в дверях комнаты, не решаясь пройти дальше. Вид у него был жалкий — плечи опущены, глаза бегают, руки дрожат. Олесе вдруг стало противно. Не от мужа, а от всей этой ситуации, от того, что любовь и уважение между близкими людьми могут так быстро превратиться в этот гадкий балаган с враньем, взаимными претензиями.
— Садись, — вздохнула она, и Вадим сел на край стула, как школьник перед директором. — Я хочу, чтобы ты сейчас услышал меня очень внимательно, Вадим, потому что я скажу это только раз. Я не собираюсь жить с мыслью о том, что мой муж ворует у нашей семьи, чтобы содержать ребенка своей матери. Не собираюсь ждать, пока ты сольешь в эту дыру весь наш бюджет и мы останемся у разбитого корыта. Если ты считаешь, что твой долг перед матерью важнее, чем наши с тобой планы и договоренности, скажи мне об этом прямо сейчас. И мы разойдемся без лишних сцен, потому что я не хочу детей от человека, который ставит чужие интересы выше интересов своей семьи.
Вадим поднял на нее глаза. Олеся увидела в них не возмущение и не готовность спорить, а какую-то бездонную усталость человека, который оказался зажат между двумя женщинами и не знает, как выбраться из этого капкана, не потеряв ни ту, ни другую.
— Олесь, ты пойми, она моя мать. Я не могу просто сказать ей: всё, ты сама по себе, разбирайся как хочешь. Я пробовал, но у меня не получается. Когда она звонит и я слышу, как Егорка орет, у меня сердце разрывается. Он же мой брат, Лесь, понимаешь? Маленький, ни в чем не виноватый пацан, который родился в полной заднице по вине своей дуры-матери.
Олеся выслушала его, не перебивая, и когда он замолчал, ответила тем же ровным тоном:
— Хорошо. Тогда я задам тебе встречный вопрос, Вадим. Ты сейчас переживаешь за своего младшего брата и это похвально. Но ты подумал о своих собственных будущих детях? Или они тебя не волнуют, потому что их еще нет, а Егорка уже есть? Ты готов откладывать их рождение год за годом, потому что все наши сбережения уходят твоей матери? Ты готов сказать мне: «Лесь, подожди еще пару лет, вот мама встанет на ноги, и тогда мы родим»? А что будет через пару лет, Вадим? Мама встанет на ноги, или у нее появятся новые проблемы, новые долги, новые болезни? Ты вообще способен посмотреть на эту ситуацию стратегически, а не как ведомый на поводу у своей вины мальчик?
Она замолчала, ожидая ответа. В комнате стало очень тихо. Вадим долго молчал, крутя в пальцах брелок от ключей, а потом поднял голову и спросил с надеждой в голосе:
— Может, нам помочь ей найти работу? Она же бухгалтер, она может устроиться удаленно. Я могу договориться с ребятами, они ищут человека на полставки.
Олеся посмотрела на него с жалостью, почти как на ребенка, который верит в Деда Мороза до пятого класса.
— Вадим, кто будет сидеть с младенцем, пока твоя мать работает? Няня? За какие деньги? Ты хотя бы примерно представляешь, сколько сейчас стоят няни? Или ты думаешь, она сможет работать с грудным ребенком на руках? Расскажи мне, как ты себе это представляешь.
Вадим снова замолчал. Олеся поняла по его лицу, что он и сам не верит в этот вариант, просто хватается за соломинку, чтобы не принимать тяжелого решения. На самом деле решение было одно из двух — либо он перестает тащить мать на своем горбу и оставляет ей только ту помощь, которую они действительно могут себе позволить без ущерба для собственного будущего, либо они разводятся, и тогда он волен тратить на мать все свои деньги до последней копейки, но уже без Олеси.
На следующий день Вадим взял отгул. Поехал к матери и провел с ней три часа, пытаясь объяснить, что больше не сможет давать ей деньги сверх той суммы, которую они с Олесей обозначили как допустимую. И что матери нужно срочно искать другие источники дохода, например, обратиться в соцзащиту за пособием как малообеспеченная семья, попытаться найти удаленную подработку хотя бы на несколько часов в день, пока ребенок спит, или попросить соседку тетю Раю, которая всё равно целыми днями торчит дома, присматривать за Егором за небольшие деньги. Лариса слушала сына и плакала не наигранно, а совершенно искренне. И от этого Вадиму было еще хуже, потому что он видел, как она постарела за последние месяцы, как у нее появились седые пряди, которые она больше не красила, как опустились плечи и потухли глаза, которые всего год назад горели сумасшедшим счастьем, когда она ворковала со Стасом.
— Вадичка, сыночка, ты пойми, я не справлюсь. Я выдохлась, я каждую ночь молю Бога, чтобы Егорка спал хотя бы три часа подряд. Я не помню, когда я нормально ела или мылась по-человечески. У меня нет никого, кроме тебя, неужели ты бросишь меня сейчас?
Вадим ушел от нее с камнем на душе и с мыслью, что он всё равно будет помогать, даже если придется врать жене, потому что смотреть на то, как мать медленно тонет, и ничего не делать было выше его сил.
Олеся поняла это сразу, как только он переступил порог. По тому, как он избегал ее взгляда и как сел не рядом с ней, а на дальний край дивана, будто отгораживаясь невидимой стеной. Она не стала устраивать разборок в этот вечер, потому что видела, что муж на грани. Но в голове у нее уже начал зреть план действий на случай, если ситуация окончательно выйдет из-под контроля.
Она не хотела развода, черт возьми, она любила Вадима и строила с ним планы на жизнь. Но она была дочерью своего строгого отца-полковника и знала, что иногда нужно принимать тяжелые, непопулярные, кажущиеся циничными решения, чтобы не дать ситуации утянуть на дно всех. Если Вадим не сможет провести границу, она проведет ее сама. И никто — ни Лариса Петровна, ни ее младенец, ни даже сам Вадим — не заставят ее жить той жизнью, которую она для себя не выбирала.
Через несколько дней, когда напряженность в их квартире достигла такого накала, что они почти перестали разговаривать и общались короткими фразами, будто соседи по коммуналке, Вадим подсел к Олесе вечером и сказал:
— Я поговорил с матерью еще раз. Она согласна подать на пособия и встать на учет в службе занятости. Еще она попробует найти соседку, которая сможет сидеть с Егором хотя бы пару часов в день, и тогда она попытается найти подработку. Может, отчетность для мелких фирм на аутсорсе, она это умеет. Я сказал, что мы будем помогать, но строго в рамках оговоренной суммы, и если что-то сверх, то только после совместного обсуждения с тобой. Я обещаю тебе, Олесь, я больше не буду трогать общий счет без твоего согласия. Если ты захочешь уйти от меня после всего этого, я пойму. Но я прошу тебя дать нам шанс.
Он говорил серьезно, глядя ей прямо в глаза. Олеся видела, что он действительно старается, что ему нелегко далось это решение и что он любит ее достаточно, чтобы попытаться измениться.
Олеся помолчала с минуту, потом кивнула:
— Шанс я тебе дам, но это последний шанс, Вадим, запомни. Еще раз обманешь, и я уйду сразу же, без разговоров и истерик. Просто подам на развод, и ты будешь жить с мамой и Егоркой.
Вадим чувствовал в голосе жены готовность продолжать бороться за их семью. И это было лучше, чем холодная отстраненность последних дней.
Лариса Петровна, узнав о новом раскладе, обиделась смертельно.
— Твоя жена расчетливая змея, Вадим, — сказала она сыну по телефону. — Она разлучает тебя с матерью, настраивает против родного брата. Неужели ты этого не видишь?
Вадим стиснул зубы, но ответил твердо:
— Мам, Олеся моя жена, и она имеет право голоса в том, как мы тратим наши деньги. Точка. Если ты хочешь получать помощь, то будь добра уважать наши правила.
Лариса швырнула трубку и перестала звонить Вадиму целую неделю. Ровно до того дня, когда Егорка снова заболел, на этот раз отитом. Ларисе понадобились деньги на антибиотики нового поколения, которые не покрывались страховкой. Вадим, помня о своем обещании, позвонил Олесе.
— Лесь, там мать звонила. У Егорки отит, нужны лекарства, тысяч пять, не больше. Я хочу с тобой согласовать, как мы и договаривались. Можем выделить?
Олеся вздохнула, открыла таблицу бюджета, прикинула остатки.
— Четыре тысячи можем, не больше. И пусть она идет в поликлинику за рецептом на льготное лекарство. Я узнавала — ей положено как малообеспеченной.
— Хорошо, я ей так и передам, — ответил Вадим, и Олеся услышала в его голосе облегчение.
Сумму перевели вдвоем, согласованно, и это был первый раз за долгое время, когда Олеся не чувствовала себя обманутой. Идиллия была шаткой, как карточный домик, и каждый из них понимал, что достаточно одного неверного движения, чтобы всё снова рухнуло. Но пока этот домик стоял, и они продолжали жить, работать, копить на ремонт и откладывать рождение ребенка до лучших времен, которые должны были когда-нибудь наступить.
Лариса тем временем ходила по собеседованиям, брала на пробу бухгалтерские отчеты, вставала в шесть утра, чтобы успеть покормить Егора до прихода соседки, которая согласилась сидеть с ним три часа в день за две тысячи в неделю, и училась жить с младенцем без надежды на мужское плечо. Иногда она смотрела на пепельницу Стаса, которую так и не выбросила, и думала о том, что жизнь штука жестокая и справедливая одновременно. Ты получаешь ровно то, что заслуживаешь своими решениями. И ни на кого нельзя переложить этот груз, даже на собственного сына. Она проклинала про себя и сбежавшего Стаса, и свою глупость, и весь белый свет заодно. Но каждое утро вставала к плачущему Егору и делала то, что должна была делать. Выбора у нее уже не было, а ответственность, от которой она так легкомысленно отмахивалась всю жизнь, в конце концов настигла ее и потребовала плату по полной.