Сумку я собирала молча. Слова были, и даже много, но все их я уже говорила. Раз, другой, третий. Одно и то же: я объясняю – он не слышит. Он требует – я отказываю. Топчемся на месте, и ничего не меняется.
В прихожей горел свет. Серёжа стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и смотрел, как я застёгиваю молнию на внутреннем кармане сумки. Туда лёг телефон, маленькая записная книжка с адресами подопечных и сложенный в несколько раз график на неделю. График был плотный: вторник – Вячеслав Семёнович, среда – близнецы Раечки Павловны, четверг – две квартиры подряд. В одной – женщина, её надо проведать, продукты принести, в другой – просто посидеть с человеком, который после выписки боится оставаться один. Мой заработок. Мои полторы ставки соцработника, размазанные по пяти адресам.
– Ты всё равно пойдёшь, – сказал Серёжа.
Не спросил. Голос ровный, но я слишком хорошо его знаю, чтобы не расслышать внутри застарелую нотку обиды. Когда-то так же он говорил в третьем классе, когда я не смогла пойти на утренник из-за срочной инвентаризации: 'Ты всё равно пойдёшь на свою работу'. Тогда я работала бухгалтером в управляющей компании, и начальник участка мог позвонить в восемь вечера – срочно подбить баланс.
– Пойду, Серёж, – я поправила ремешок сумки на плече. – У меня Вячеслав Семёнович в одиннадцать. Если я не приду, он даже чай себе не разогреет. У него правая сторона ослаблена после второго удара, дочь приезжает только по субботам.
– Это чужие люди.
– Это моя работа.
Он выдохнул длинно, с присвистом. Я ждала продолжения и дождалась. Ровно того же, что слышала позавчера по телефону, а до этого в воскресенье у них дома, когда забирала Лизу и Рому на прогулку.
– Ты на пенсии. У тебя есть пенсия. Зачем ты бегаешь по чужим квартирам? Сидела бы с внуками. Мы бы тебе ещё доплачивали, сколько там твоя организация платит. Алине спокойнее, дети с бабушкой, а не с чужой няней. В чём проблема?
Проблема была в слове 'пенсионерка'. Он произносил его так, будто это приговор. Будто в день моего шестидесятилетия меня должны были списать в утиль и определить единственно возможную функцию: сидеть с его детьми, варить супы и не высовываться. А то, что я к своим шестидесяти пришла не с пустыми руками и не с пустой головой, в расчёт не бралось.
Я надела куртку. Весна в этом году тягучая: в конце марта всё ещё минус по ночам, днём слякоть, на тротуарах ледяные бугры, которые дворники скалывают ломами.
– Серёж, я не могу бросить людей только потому, что тебе так удобно. Меня ждут.
– А внуки тебя не ждут? – он шагнул в сторону, освобождая проход, но всем телом показывая: смотри, я уступаю, но ты делаешь неправильный выбор. – Лиза вчера спросила, почему бабушка к нам больше не приходит ночевать. Я ей что должен сказать?
– Скажи правду. Что бабушка работает.
– Работает она, – он скривился. – Полторы ставки в соцслужбе. Получаешь небольшие деньги, а выкладываешься так, будто заводом управляешь.
Было обидно, но я не подала виду. Взяла с полки шапку, натянула.
– Зарплата пятнадцать тысяч, – сказала я ровно. – Плюс пенсия. Я не жалуюсь. Но дело не в деньгах.
– А в чём?
– В том, что у меня есть обязательства перед живыми людьми. Если я завтра не приду к Вячеславу Семёновичу, он останется без завтрака и без нужных лекарств.
– Пусть его дочь ищет другого помощника. На бирже очередь стоит.
– Очередь стоит, – согласилась я. – Только желающих ухаживать за лежачим за небольшие деньги не очень много.
Он замолчал. Всегда замолкал на этом месте. Суммы его не убеждали – они его расстраивали. Пятнадцать тысяч плюс пенсия – это, по его логике, не деньги, ради которых стоит отказываться от роли бабушки на полный день. Логика сына была проста: мать должна сидеть с внуками, потому что это её главная обязанность. А все эти разговоры про 'я нужна другим' – блажь.
Когда-то он так же не понимал, зачем я по вечерам сидела над отчётностью. Ему было десять, он хотел, чтобы мама проверяла уроки, а мама сверяла баланс по квартплате за пятьдесят восемь домов. Потом он вырос и как будто бы понял. А потом родились Лиза и Рома, и всё началось заново.
Я открыла дверь.
– Вечером позвоню.
– Не надо, – он махнул рукой и пошёл на кухню. – Разберёмся как-нибудь. Без бабушки.
Дверь закрылась. Я постояла пару секунд на лестничной клетке, прислушиваясь. Из квартиры ни звука – значит, так и стоит в коридоре, ждёт, не передумаю ли я, не вернусь ли.
Не вернулась.
Вячеслав Семёнович жил в трёх остановках на автобусе, в старом кирпичном доме. Квартира на первом этаже, окна во двор, подъезд с запахом сырой штукатурки. Я приходила к нему четыре раза в неделю: понедельник, вторник, четверг, пятница. По средам была дочь, в выходные – соцработник из районного центра, из тех, что меняются каждые три месяца, потому что текучка в нашей службе приличная.
Ключ у меня был свой – дочь Вячеслава Семёновича сделала дубликат ещё полгода назад, когда стало ясно, что отец не всегда может дойти до двери. Я открыла тихо, вошла, разулась.
– Вячеслав Семёнович, это я.
– Ага, – донеслось из комнаты хриплое, но бодрое. – А я вас раньше ждал. Думал, может, случилось чего.
– Ничего не случилось. Сын заходил, задержалась на десять минут.
– Сын – это хорошо, – он завозился на кровати, приподнимаясь на левом локте. Правая сторона у него после второго удара так и не восстановилась до конца: рука висела плетью, угол рта слегка опущен, но речь осталась внятной, и ум ясным. – Сын – это хорошо, – повторил он. – Мой-то в Новосибирске. Третий год не приезжает. Говорит, билеты дорогие.
Я прошла на кухню, поставила чайник. Старенький, с накипью на дне – Вячеслав Семёнович не разрешал его чистить, говорил, что так вода вкуснее. Включила, дождалась, пока закипит, заварила чай. Достала из холодильника творог, проверила срок годности – свежий, дочка в субботу купила. Положила в миску, добавила ложку сметаны, размешала.
– Вы про сына-то расскажите, – попросил Вячеслав Семёнович, когда я принесла завтрак в комнату. – Чего заходил?
– Да всё то же самое, – я поставила поднос на тумбочку, помогла ему сесть, подложила под спину подушку. – Хочет, чтобы я уволилась и сидела с его детьми.
– А вы что?
– А я не хочу.
Он покивал, взял здоровой рукой ложку, аккуратно зачерпнул творог.
– Правильно. Пенсия – не приговор. Я вот до семидесяти двух работал, пока правая рука слушалась. Слесарил на автобазе. Думаете, мне нужны были эти деньги? Да нет, мне нужно было утром встать и знать, что я кому-то нужен.
– Вот и я так же, Вячеслав Семёнович.
– А сын пусть думает что хочет, – он прожевал творог, запил чаем. – У него своя жизнь, у вас своя. Вы его вырастили? Вырастили. В люди вывели? Вывели. Дальше он сам. А внуки – это радость, а не трудовая повинность. Я своим детям так и сказал: родили – сами воспитывайте. Я, когда в гости прихожу, я дедушка-праздник, а не дедушка-нянька.
Я слушала его и думала, что Серёже этих слов не понять. Для него дедушки и бабушки – это бесплатная рабочая сила, которая по умолчанию прилагается к внукам. Он искренне не понимал, почему я сопротивляюсь. Он смотрел на ситуацию со своей колокольни и видел только одно: мать не хочет помогать.
День прошёл своим чередом. От Вячеслава Семёновича я ушла в час, успев сварить ему обед и оставить ужин в холодильнике – котлеты на пару и гречку, которые он мог разогреть сам, левой рукой, в микроволновке. Микроволновку купила дочка, поставила на низкую тумбу, чтобы не надо было тянуться. Я проверила, не закончились ли у него лекарства, записала в блокнот, как он себя чувствовал утром, и вышла.
В среду по графику были близнецы. Близнецам по четыре года, мать Раечка Павловна – бухгалтер, отец – водитель автобуса. Работали посменно, и когда смены накладывались, вызывали меня. Я сидела с мальчиками раз или два в неделю, обычно по четыре-пять часов, и эти часы были самыми шумными в моём графике. После тишины квартиры Вячеслава Семёновича – грохот игрушек, крики, беготня. Но я любила эту смену ритма: она не давала закостенеть.
Близнецы встретили меня в коридоре, повисли на руках. Раечка Павловна уже стояла в дверях с сумкой, на ходу дожёвывая бутерброд.
– Я до шести, как обычно. В холодильнике суп, им только разогреть. И пожалуйста, никаких конфет до обеда, в прошлый раз потом не уложила.
– Не волнуйтесь, Раечка Павловна, разберёмся.
Она убежала, цокая каблуками по лестнице. Я переобулась в тапочки, которые держала у них в прихожей, и пошла наводить порядок.
В четыре позвонил Серёжа. Я как раз усадила близнецов за стол – перед каждым тарелка супа и по куску хлеба. Мальчики болтали ногами и пытались запустить в тарелке кораблик из хлебной корки. Я достала телефон, увидела на экране 'Сын' и вышла в коридор.
– Да, Серёж.
– Ты ещё на работе? – голос был напряжённый, но уже не утренний, не агрессивный. Скорее усталый.
– Да, сижу с детьми. Не с твоими, с близнецами Раечки Павловны. А что случилось?
– Ничего не случилось. Просто звоню узнать, может, ты передумала. У нас ситуация: Алине завтра надо на работу, у неё срочная сдача квартальной отчётности, а няня заболела. Ветрянка у её младшего. Я бы сам с детьми, но у меня совещание с региональным руководством, не перенести.
Я представила себе Лизу и Рому. Лиза – серьёзная девочка с косичками, Рома – вечный двигатель с разбитыми коленками. Они ни в чём не виноваты. Они просто дети, которых родители не могут поделить между работой и домашними обязанностями.
– И что ты предлагаешь?
– Я предлагаю, чтобы ты завтра приехала к нам и посидела с детьми. Хотя бы до обеда. Алина с утра уедет, я вернусь к трём. Дел на полдня.
– У меня завтра Вячеслав Семёнович в одиннадцать. И в час – ещё один адрес. Женщина после сложного лечения, она вообще не встаёт.
На том конце замолчали. Я слышала, как Серёжа дышит – часто, тяжело, как дышат люди, которые пытаются взять себя в руки и не сорваться. Он всегда так дышал перед тем, как принять трудное решение.
– Значит, так, – сказал он наконец. – Я тебя услышал. Ты занята. Чужие люди для тебя важнее родных внуков. Хорошо. Тогда больше я тебя не беспокою.
– Серёж, послушай...
– Нет, это ты послушай. Я к тебе с детьми больше не приеду. Ни в эти выходные, ни в следующие. Вообще. Не хочешь помогать – не надо. Справимся сами. Няню найдём, подруг попросим, кредит возьмём – что угодно. Только потом не жалуйся, что внуков не видишь.
Он отключился. Я постояла с телефоном в руке, глядя на погасший экран. Из кухни доносился смех близнецов – они всё-таки запустили кораблик из корки и теперь, судя по всплеску, пытались его утопить.
Я вернулась к столу, выловила из супа размокший хлеб, вытерла лужу на клеёнке.
– Всё, – сказала я бодро. – Моряки идут ко дну. Давайте доедать по-человечески.
Близнецы захихикали. Им было всё равно, что у меня только что случилось. Им нужна была тётя, которая следит, чтобы они не подавились вермишелью, и читает сказку на ночь, когда приходит вечерняя смена.
До конца дня я держалась. Собирала игрушки, читала им 'Колобка', укладывала спать младшего – старший не спал, тихо возился с конструктором в углу комнаты. Когда Раечка Павловна вернулась в начале седьмого, я уже была спокойна снаружи. Внутри – нет, но снаружи – да.
Вечером, дома, я села за кухонный стол и попыталась разложить всё по полочкам. Квартира была моя, однокомнатная, в панельной девятиэтажке на окраине. Досталась после развода: мы с мужем разменяли двушку на две однушки, ему – в центре, мне – здесь. Я не жаловалась – район тихий, магазины рядом, остановка в трёх минутах. Сын тогда уже жил отдельно, учился в институте, так что метраж мне был не важен.
Серёжа с Алиной свою квартиру взяли в ипотеку семь лет назад. Двушка в новостройке, светлая, просторная. Я тогда помогла с первоначальным взносом – отдала почти всё, что накопила за годы после развода. Не в долг – просто отдала. Сказала: это вам от меня на новую жизнь. Алина тогда плакала от благодарности, Серёжа обнимал меня в коридоре, говорил, что никогда не забудет.
Он и не забыл. Просто теперь 'благодарность' в его понимании выглядела иначе. Я должна была отрабатывать тот взнос ежедневным трудом – стиркой, уборкой, прогулками с внуками, дежурством у детской кроватки, пока родители строят карьеру. И главное – я должна была делать это с радостью. Потому что 'ты же бабушка'.
В пятницу я пришла к Вячеславу Семёновичу как обычно. Он сразу заметил, что я не в настроении.
– Что, опять сын?
– Опять, – я выкладывала на тумбочку лекарства, сверяясь с коробочкой-органайзером, где по дням недели были разложены утренние и вечерние дозы. – Поставил ультиматум. Либо я бросаю работу и сижу с его детьми, либо он не привозит внуков вообще.
– Жёстко, – Вячеслав Семёнович пожевал губами. – А вы что?
– А я не бросила.
– И правильно. Шантаж – это последнее дело. Особенно когда шантажируют детьми. Дети не должны быть разменной монетой.
– Вот и я так думаю. Только от этого не легче.
– А вы не думайте, что это навсегда, – он взял у меня из рук стакан с водой, запил лекарства. – Он погорячится и остынет. Дети вырастут, поймут, что к чему. Внуки сами к вам придут, когда подрастут. Вы главное – оставайтесь на своей линии.
Я кивнула. Вячеслав Семёнович говорил правильные вещи, но он не знал моего сына. Серёжа был не из тех, кто быстро остывает. Если он принимал решение – держался за него обеими руками.
Мы, кстати, были в этом похожи.
Прошла неделя. Серёжа не звонил. Я пробовала набрать его в воскресенье – он сбросил. Написала сообщение: 'Как дети?' – не ответил. Позвонила Алине – та ответила сразу, но голос был виноватый, приглушённый, как будто она говорила из-под одеяла.
– Они спят, – сказала она шёпотом. – В саду всё нормально. Лиза спрашивает про вас.
– А Серёжа?
– Серёжа сказал, что пока вы не уволитесь, он не хочет вас видеть. И мне не разрешает с вами общаться. Я с балкона звоню.
Мне стало горько и смешно одновременно. Не разрешает общаться. Двадцать первый век, взрослые люди, ипотека, квартальные отчёты – и 'не разрешает'. Как будто я провинившийся подросток, которого ставят в угол и лишают карманных денег.
– Понятно, – сказала я. – Ну, ты ему не перечь особенно. Береги нервы.
– Я пытаюсь ему объяснить, что вы не обязаны, – Алина заговорила быстрее, как будто боялась, что её прервут. – Но он меня не слышит. Он говорит: 'Моя мать должна была быть с нами, а она выбрала чужих людей. Я ей этого не прощу'.
– Это он так сказал?
– Да. Слово в слово.
Я попрощалась и отключилась. Села на кухне, взяла телефон, пролистала график на следующую неделю. Понедельник – Вячеслав Семёнович, вторник – близнецы, среда – женщина после сложного лечения, четверг – снова Вячеслав Семёнович, пятница – новая семья, молодая пара с ребёнком, которому нужен особый уход, мальчик с ограничениями по здоровью, нужен постоянный присмотр. Меня рекомендовала районная соцслужба, они позвонили во вторник и спросили, не возьму ли я ещё один адрес.
Я взяла.
Не из-за денег – хотя деньги никогда не лишние, пенсия пенсией, а цены в магазинах растут каждый месяц. Я взяла, потому что когда я вхожу в квартиру, где меня ждут, – неважно, старик, ребёнок или взрослый, временно прикованный к постели, – я чувствую себя на своём месте. Я знаю, что делать. Я могу облегчить кому-то день, и это не требует от меня ничего сверхъестественного – только внимания, терпения и двух рук, которые пока ещё хорошо слушаются.
Серёжа считал это блажью. Он не понимал, как можно променять родных внуков на чужих людей. Я не могла ему объяснить, потому что он не хотел слушать. Для него всё было просто: есть семья, а есть не-семья. Семья – на первом месте. Всё остальное – потом, по остаточному принципу.
А для меня семьи давно уже не было в единственном числе. Была кровная – сын, внуки, невестка. И была другая, которую я собрала сама, – из тех, кто звонил мне по утрам и спрашивал: 'Вы сегодня придёте?'
И я не могла сказать им 'нет' только потому, что мой взрослый сын считал мою работу несерьёзной.
Прошёл месяц. Серёжа по-прежнему не звонил. Алина иногда писала, присылала фотографии детей – украдкой, пока муж не видел. Лиза на фото улыбалась, но я замечала, что кофта на ней надета задом наперёд, а волосы заплетены неаккуратно. Рома был в разных носках. Мелочи, которые говорят больше, чем слова: Алина зашивается, Серёжа зашивается, дети предоставлены сами себе в той степени, в какой это вообще возможно с четырёхлеткой и шестилеткой.
Я смотрела на эти фотографии и чувствовала, как внутри закипает обида. Не на Серёжу – на ситуацию. Зачем он это делает? Зачем наказывает детей за свой конфликт со мной? Ведь я не отказывалась помогать совсем. Я просто не могла делать это на постоянной основе. Я была готова брать внуков в выходные, забирать из сада, сидеть с ними на больничном, если совсем прижмёт. Но я не могла уйти с работы. Не могла и не хотела.
А он требовал именно этого: полного и безоговорочного подчинения. Чтобы я бросила всё и стала 'нормальной бабушкой'.
В середине апреля позвонила дочь Вячеслава Семёновича и сказала, что они забирают отца к себе. В Новосибирск. Квартиру будут продавать, здесь он больше не останется – специалисты сказали, нужен постоянный присмотр, а у них частный дом и место для сиделки с проживанием.
– Спасибо вам за всё, – сказала она в трубку. – Если бы не вы, я бы не справилась эти полгода.
– Не за что, – ответила я. – Попрощаюсь с ним завтра?
– Да, конечно. Он вас ждёт.
На следующий день я пришла к Вячеславу Семёновичу последний раз. Он сидел в кресле, одетый по-дорожному, с чемоданом в углу. Дочь суетилась на кухне, собирала посуду в коробки. Мы поговорили минут пятнадцать – о чём-то неважном, о погоде, о перелёте, о том, как он переносит дорогу. Я не люблю долгих прощаний, и он, кажется, тоже.
– Вы это, – сказал он, когда я уже стояла в дверях, – не давайте сыну себя сломать. У меня вот дочка умница, а я всё равно жалею, что слишком поздно понял: родители детям ничего не должны после того, как на ноги поставили. Всё остальное – по желанию. По любви. А не по обязанности.
Я кивнула, попрощалась и вышла. В подъезде ещё раз оглянулась на дверь, за которой остались полгода моей жизни, и пошла к остановке.
График у меня теперь поредел. Близнецы остались, женщина после сложного лечения – её звали Евгения Львовна – тоже, и новая семья с мальчиком, которому нужен особый уход. Три адреса вместо пяти. Денег меньше, времени больше. Я подумала, не позвонить ли Серёже и не сказать ли: слушай, у меня теперь есть свободное время, давай я буду брать детей пару раз в неделю. Не на постоянку, не вместо няни – просто чтобы помочь.
Набрала номер. Гудок, второй, третий – и снова сброс. Я убрала телефон в сумку. Значит, не хочет. Значит, его обида всё ещё сильнее здравого смысла.
В мае я узнала от Алины, что они наняли няню. Женщина предпенсионного возраста, бывшая воспитательница детского сада, берёт недорого, но и не копейки. Алина писала: 'Платим ей двадцать пять тысяч в месяц. Плюс проезд. Для нас это серьёзно, но выбора нет. Серёжа всё ещё злится. Сказал, что лучше платить чужой женщине, чем просить мать, которой всё равно на внуков'.
Я прочитала это сообщение дважды. Двадцать пять тысяч. Это почти вдвое больше моей зарплаты. Мой сын платит чужой женщине двадцать пять тысяч в месяц, чтобы только не просить меня. Чтобы доказать свою правоту.
Я не знала, смеяться или плакать. С одной стороны, это было нелепо. С другой – очень в духе Серёжи. Он всегда был упрямым. Если в школе проигрывал в споре – не разговаривал с оппонентом неделю. Если в институте получал оценку ниже ожидаемой по предмету, который считал важным, – пересдавал, даже если оценка его устраивала. Он не умел проигрывать. И сейчас он не мог признать, что перегнул, что его требование было чрезмерным. Легче было платить няне и делать вид, что так и надо.
Я ответила Алине коротко: 'Спасибо, что рассказала. Я всегда на связи, если что'.
И отложила телефон.
Лето пришло жаркое, душное. В июне я впервые за много лет взяла отпуск за свой счёт – на две недели. Не потому, что устала, – просто поняла, что надо что-то менять, иначе я сойду с ума от бесконечного прокручивания в голове одного и того же разговора. Уехала в соседний город, где у меня жила институтская подруга, с которой мы не виделись лет десять. Гуляли по набережной, ели мороженое, вспоминали общих знакомых. Я рассказывала ей про Серёжу, и она слушала, не перебивая, а потом сказала то, что я уже знала, но боялась произнести вслух:
– Твой сын тебя наказывает. Как маленькую. И будет наказывать до тех пор, пока ты не сломаешься. А если не сломаешься – что ж, он готов вообще вычеркнуть тебя из жизни. Подумай, готова ли ты к такому.
Я думала об этом все две недели отпуска. И вернулась домой с готовым ответом.
Я не готова сломаться.
Август. Вечер пятницы. Я сижу на кухне и составляю график на сентябрь. С сентября у меня прибавляется ещё один адрес – звонили из соцслужбы, просили взять дедушку после травмы, требовавшей долгого восстановления. Я согласилась. Свободного времени останется меньше, но я уже привыкла к такому ритму – он держит в тонусе.
Телефон лежит рядом, экраном вверх. За лето я перестала ждать звонка от Серёжи. Не то чтобы смирилась – скорее приняла как данность. У него своя правда, у меня своя. Мы оба упрямы, и ни один не хочет уступать. Только в отличие от него я не ставлю условий и не требую от него бросить работу. Я просто хочу, чтобы он признал моё право на собственный выбор. А он не признаёт.
Иногда я думаю: что будет, когда Лиза и Рома вырастут? Будут ли они помнить бабушку, которая приходила редко? Или запомнят только то, что папа на неё сердился? Я не знаю. Может быть, когда-нибудь они придут сами, как говорил Вячеслав Семёнович. А может, и нет.
Я беру карандаш, вписываю в график новое имя и адрес. Зачёркиваю старый адрес Вячеслава Семёновича – до сих пор не вычеркнула, рука не поднималась. Теперь пустое место надо заполнить, чтобы не смотреть на него каждый раз.
Когда чайник закипел, я заварила чай – пакетик с мятой, из супермаркета у дома, – и села обратно к столу. За окном темнеет. Я наливаю чай в кружку и сажусь дописывать график.
Серёжа не звонит уже пятый месяц. Алина пишет всё реже. Последнее сообщение было неделю назад: 'Всё нормально, не волнуйтесь'. Я не волнуюсь – я просто жду. Не извинения, не капитуляции. Я жду, когда мой сын поймёт, что любовь не измеряется готовностью отказаться от себя. Что я могу любить его, любить внуков – и при этом не быть приложением к их быту. Что моя жизнь после шестидесяти не кончилась.
Может, он никогда этого не поймёт. Может, мы так и будем жить – он со своей обидой, я со своей правотой, – пока дети не вырастут и не начнут задавать вопросы, на которые у взрослых нет готовых ответов. Я не знаю. Но я знаю одно: завтра утром я встану в семь, соберу сумку и поеду к Евгении Львовне – её надо поднять, умыть, помочь с завтраком. Потом – к близнецам, у которых начинается подготовка к школе, Раечка Павловна просила посидеть с ними лишний час, пока она будет на родительском собрании. Вечером – домой и спать.
И это мой выбор. Не обязанность. Не повинность. Мой.
Я взяла телефон, открыла переписку с Серёжей. Последнее сообщение было моё, отправленное в марте, сразу после того разговора в прихожей. Я тогда написала: 'Я тебя люблю. И жду, когда ты захочешь поговорить спокойно'. Ответа не было.
Сегодня я дописала внизу: 'Я всё ещё жду'.
И стёрла.
Выключила телефон. Завтра рано вставать.