Хлеб я пекла каждое утро. Так уж повелось, когда муж мой Коля еще был рядом, он уходил в лес затемно, а к его возвращению на столе стоял каравай с хрустящей макушкой. Колю я потеряла, а руки тянулись к муке, едва за окном серело…
В Тальники я перебралась глубокой осенью и устроилась работать почтальоном. Домик мне достался на самом краю деревни.
Старый он был: печка дымила, крыльцо просело, зато тихо.
Клавдию я приметила в первый же день. Она стояла у своей калитки, крупная, рыхлая, в ярком платке, завязанном узлом под подбородком. А смотрела так, будто я не с почтовой сумкой пришла, а с чем-то заразным.
Я протянула газету, поздоровалась. Клавдия газету взяла и поинтересовалась:
– Надолго к нам?
Я сказала, что навсегда. Клавдия хмыкнула и ушла к себе, даже не обернувшись.
***
Не успела я картошку в подпол спустить, а по селу уже поползло. Дед Матвей, сосед мой, заглянул вечером, присел на ступеньку крыльца, покрутил в руках свою палку и вдруг выдал:
– Клавка по дворам ходит, рассказывает, будто тебя из прежнего села за воровство выгнали.
У меня перехватило дыхание. Коля всю жизнь лесником отработал, я при нем была. Какое воровство?! Дом, когда муж ушел, стоять без хозяина не мог, вот я и уехала. Объяснила деду Матвею, а он кивнул, поскреб седую щетину.
– Я-то верю. А женщины наши… Ну, сама знаешь.
Наутро в сельпо продавщица, с которой мы еще вчера весело болтали, смотрела на меня волком. Женщины у прилавка замолчали, когда я вошла, а потом одна потянула другую за рукав, обе вышли, будто вспомнили что-то срочное.
Почту я разносила как обычно, только теперь мне не открывали. Стучу – тишина. Ну и что теперь делать? Положу письмо или газету на крыльцо и иду дальше.
Раньше-то окликали:
– Тамара, зайди, чайку попьем!
А теперь молчат...
Вечером я нашла на крыльце грязную половую тряпку, кто-то бросил прямо перед моим порогом. Стояла, ноги приросли к доскам, в голове билось одно: за что? Хотелось сесть на ступеньку, обхватить колени и не двигаться до утра.
Коля бы успокоил. Он часто говаривал:
– Делай свое, Тома, и не обращай внимание на людей.
Я и рада была бы, но как на людей внимания не обращать, когда мы живем в одной деревне?!
Утром я испекла каравай, завернула в чистое полотенце, отнесла к дому Клавдии. Не стала стучать, поставила на крыльцо. Отошла к своей калитке, вздохнула глубоко, зашла в дом. В течение дня из окна поглядывала, не выйдет ли? Не вышла. Но каравай исчез.
К вечеру дед Матвей передал: Клавдия каравай нашла, повертела, понюхала и швырнула курам.
– Подачки мне не нужны, – сказала она при этом. – Эта новенькая думает откупиться. Видали мы таких. Ну я ей еще покажу.
***
Листья облетели, по ночам стало подмораживать, а Клавдия только разгонялась. Зашла я в сельпо за солью, а там Клавдия стоит, руки уперла в бока, лицо красное, вокруг женщины стоят, слушают.
– Спился вконец, вот и побежала куда глаза глядят! – уверенно говорила она. – Муж-алкоголик, а она тут приличную из себя строит. Да только не выйдет. Я ее насквозь вижу!
Женщины заметили меня, отвели глаза. Я стояла с пачкой соли, пальцы одеревенели, на душе было нехорошо, тяжело. Коля не пил. Вообще. Более того, он на дух горячительное не переносил.
Страшное случилось на работе, его придавило деревом. И вот теперь Клавдия стоит посреди магазина и топчет его память.
– Мой муж был лесником, – проговорила я. – Его придавило деревом. Он вообще не пил. И не то что руки не поднял, а голоса на меня не повысил за всю жизнь.
Клавдия хмыкнула, хотела было что-то возразить, да махнула на меня рукой и пошла к выходу. На крыльце было скользко, она не устояла, шлепнулась прямо на колени и с трудом поднялась. Женщины смотрели, ни одна не шевельнулась даже.
Мне не по себе стало, я подошла, подхватила ее тяжелую сумку и понесла к ее дому. Клавдия ковыляла следом, сопела. Дойдя до ее дома, я поставила сумку у двери, кивнула и пошла к себе.
Весь магазин видел. Потом судачили:
– Тамара ей сумку донесла, а Клавка даже спасибо ей не сказала. Ни стыда, ни совести.
Легче мне не стало. Сидела у печки, думала, зачем стараюсь? Я здесь чужая, пришлая. И никогда не стану своей.
А потом дед Матвей обронил, что Клавдия мужикам наказала: кто мне дрова привезет, то она их женам такое про них расскажет, что мало не покажется.
– Морозы-то на носу, Тамара, – вздохнул дед Матвей, – туговато тебе придется, н-да…
***
Вскоре ударили морозы. Дров у меня оставалось на считаные дни, и я пыталась понять, как мне дальше быть. Но, в конце концов, договорилась насчет дров.
Шли дни. Как-то шла я с почтой мимо Клавкиного дома и увидела, что дым из трубы не идет, снег перед крыльцом нетронутый. Постояла, потом рукой махнула.
Не надо лезть. Да и не примет она мои «подачки».
Вечером дед Матвей рассказал, что случилось: колени у Клавдии совсем отказали, ни встать, ни до печки дойти. Дочка ее, Ирина из райцентра, сообщила по телефону, что ей некогда, обещала приехать на выходных.
До выходных далеко еще, а печь остыла. И вот как жить?
– А соседи? – поинтересовалась я.
– Да кто к ней пойдет? – махнул рукой дед. – Она полдеревни перессорила.
Я задумалась. Злость подступала к горлу, она же мне пакостит, Колю алкоголиком назвала при всех. Пусть дочь приезжает, помогает, мне-то какое дело?
А потом вспомнила: когда Коля ушел, я лежала в пустом доме, свет не зажигала. Соседи видели темные окна, но каждый решил, что это не его дело. Спасла кошка, пришла откуда-то, легла на грудь, замурлыкала, и я встала, потому что ее надо было покормить.
Простила ли я Клавдию? Нет. Но знать, что через дорогу человек замерзает, до которого никому нет дела, и спокойно спать я не могла.
Утром разделила дрова пополам, нагрузила тачку, покатила по мерзлой дороге. Дверь была открыта, я толкнула ее, вошла и поежилась от холода. Клавдия лежала на диване в гостиной, укрытая всем подряд, с серым, обветренным лицом.
Посмотрела на меня, в глазах появилась мутная, бессильная ярость.
– Кто тебя звал? – просипела она.
– Никто, – отозвалась я и пошла к печке.
Растопила печь, натаскала воды, сварила похлебку. Когда поставила тарелку у кровати, Клавдия проворчала:
– Думаешь, я тебе спасибо скажу?
– Не думаю.
Я приходила каждый день, помогала, покупала лекарство на свои деньги. Клавдия молчала. Одна из соседок пальцем у виска покрутила:
– Ты что, совсем? Она тебя последними словами кроет, а ты помогаешь, дровами делишься... Смотри, замерзнешь сама.
Я пожала плечами. Знала только одно: если остановлюсь, если скажу «не мое дело», стану такой же, как те, кто не помог когда-то мне. Этого я не хотела.
***
Вскоре морозы отступили, и Клавдия встала на ноги. Мне новые дрова привезли бесплатно, мужики узнали, что я свои отдала, и поделились. Село переменилось, теперь люди со мной здоровались первыми.
Клавдия сплетничать обо мне перестала. Столкнулись мы как-то у магазина, она посмотрела мимо меня, поджала губы и прошла мимо. Ни слова не проронила. А дочка ее так и не приехала…