— Тридцать пять тысяч, Ирина, до завтрашнего утра. Я скинула тебе карту Валентины, переведи, она ждать не может, ребенок ночью не спит.
— Нина Павловна, у меня нет тридцати пяти тысяч. Я вчера только проценты по ипотеке заплатила, Сергей знает.
— Не смеши меня, какие проценты? Ты вон новое пальто себе купила, на работу ходишь красоваться. А тут ребенок, родная кровь, а ты…
Ирина стояла у плиты и мешала суп. Деревянная лопатка царапала дно кастрюли, и звук этот, сухой и неприятный, мешал сосредоточиться. За окном моросил дождь, капли стучали по жестяному отливу, и казалось, что кто-то методично перебирает мелкие монеты. Свекровь сидела за кухонным столом, не раздеваясь. Плащ ее, мокрый от дождя, тяжело свисал со спинки стула, на полу уже натекла небольшая лужица. Нина Павловна смотрела на невестку в упор, и взгляд у нее был тяжелый, будто она взвешивала Ирину и видела, что та не дотягивает до нужной цифры.
— Нина Павловна, я понимаю, ребенок болеет, но где я вам возьму столько? Сережа получил двадцать, пятнадцать ушло за кредит за машину, пять я отдала за свет и телефон. До моей зарплаты еще десять дней. У меня на карте сейчас восемьсот рублей, хотите, покажу?
— Покажи, — свекровь поджала губы и скрестила руки на груди. Жест этот был решительный, окончательный, будто она уже поставила диагноз и теперь ждала только формального подтверждения. — Открой приложение. Давай. Покажи своей матери, что ты нищая.
— Я не ваша мать, — тихо, но твердо сказала Ирина и отвернулась к плите. Суп булькал, поднималась белая пена, и она сняла кастрюлю с конфорки, чтобы не убежал. Руки у нее дрожали, и она крепко сжала ручку, чтобы скрыть эту дрожь.
— Вот именно, — Нина Павловна усмехнулась и откинулась на спинку стула. Та скрипнула под ее весом, крупным и грузным. — Не мать. И слава богу. Такой невестки врагу не пожелаешь.
Ирина выключила газ и медленно повернулась. Лицо ее было бледным, губы плотно сжаты. Она чувствовала, как внутри поднимается волна, горячая и колючая, как пар от закипающего чайника, но старалась говорить спокойно. Последние восемь лет она училась говорить спокойно. После каждой встречи со свекровью Ирина обещала себе, что больше не будет срываться, не даст вывести себя из равновесия, но каждый раз этот сорванный, прокуренный голос пробивал защиту, как штормовой ветер пробивает щели в старых рамах.
— Валентина ваша племянница, так? Дочь вашей покойной сестры. Вы всегда ей помогаете, и это ваше право. Но мы ей не родственники. Я ее видела три раза в жизни. И каждый раз она просила деньги.
— Она просит, потому что ей некому больше помочь! У нее муж ушел, оставил с двумя детьми, она одна тянет, а тут еще средний заболел. Что ты за человек, Ирина? У тебя сердца нет.
— У меня есть сын, Нина Павловна. Ваш внук. Данил. Ему четырнадцать, он хочет нормально одеваться, хочет ходить на плавание, а я ему в прошлом месяце сказала, что мы пока не потянем секцию, потому что абонемент подорожал. Я ему сказала: «Данечка, потерпи до весны». Ему четырнадцать лет, и он сказал: «Хорошо, мам, я понимаю». А ему обидно. Он пацан, он хочет быть как все. А вы мне говорите про чужого ребенка, которого я даже не знаю.
Нина Павловна резко встала, и стул снова скрипнул, громко и протестующе. Она прошлась по кухне, и шаги ее были тяжелыми, уверенными, как у человека, который привык, что его слушаются. На мгновение она остановилась возле холодильника, старого «Морозко», который служил еще с тех времен, когда они только въехали в эту квартиру. На дверце, прямо посередине, темнела длинная царапина, глубокая, до металла. Ирина помнила, когда она появилась. Год назад, когда свекровь точно так же пришла требовать деньги на ремонт крыши Валентининого дома и в сердцах швырнула ключами в угол, попав в холодильник. Тогда Ирина промолчала. Тогда она еще промолчала.
— Ты говоришь, Данил. Данил твой. А забыла, что Сережа тоже твой муж? Что он работает как вол, с утра до ночи, в грязи, в масле, а ты его зарплату на свои капризы спускаешь. Новое пальто, я видела, висит в прихожей. Норка, небось?
— Нина Павловна, какая норка? Это синтетика, мне коллега на работе отдала за полцены, у нее размер не подошел. Спросите у Сергея, я ему чек показывала. Тысяча двести рублей. Пальто, которому второй сезон.
— Не ври мне! — голос свекрови сорвался на крик, и эхо заметалось в маленькой кухне, отражаясь от кафеля и тесных стен. — Ты всегда врешь! Ты моего сына окрутила, женила на себе, квартиру отобрала!
Ирина почувствовала, как кровь прилила к лицу. Старый шрам на левой брови, оставшийся с детства, когда она упала с качелей, вдруг зачесался, как всегда в минуты волнения. Она машинально провела по нему пальцем и опустила руку.
— Какую квартиру? — ее голос все еще звучал ровно, но в нем уже появилась сталь. — Мы купили эту квартиру в ипотеку восемь лет назад. Я платила первоначальный взнос. Мои родители продали дачу и дали нам деньги. У меня есть документы. Сергей вложился позже, когда получил наследство от отца. Это наша общая квартира, Нина Павловна. Общая. Мы оба здесь живем и оба за нее платим.
— Ты забрала его деньги! Ты вытянула из него все!
— Я не вытягивала. Мы вместе брали кредит, потому что жить с вами в двушке было невозможно. Вы сами это знаете.
Это был удар. Ирина знала, что бьет в больное место, но остановиться уже не могла. Слова, которые она годами держала в себе, вдруг начали выходить наружу, будто прорвало трубу, старую, ржавую, и вода хлынула через край. Нина Павловна замерла у окна. Ее силуэт на фоне серого, дождливого вечера казался монументальным, как памятник, но Ирина видела, как у свекрови задрожал подбородок. Не от слабости, нет. От ярости.
— Ах, невозможно? А когда ты рожала, кто тебе помогал? Я! Я ночами не спала, я пеленки стирала, а ты, неблагодарная…
— Вы? — Ирина шагнула вперед. Лопатка, которую она все еще держала в руке, глухо стукнулась о край стола. — Когда я рожала Данила, у меня было кесарево. А через два дня открылось кровотечение. Меня еле спасли. Вы знали об этом? Знали. Сережа вам звонил. И что вы сделали? Вы уехали к Валентине. Ей нужно было помочь с ремонтом. Ремонтом! Вы даже не приехали в больницу. Даже суп не передали. Я лежала одна, с новорожденным ребенком, в палате на четверых, и у меня не было молока от стресса. А вы в это время клеили обои у своей племянницы.
Нина Павловна побледнела. На несколько секунд в кухне повисла такая тишина, что слышно стало, как капает дождь за окном и как тихо гудит холодильник. Свекровь стояла, выпрямившись, и глаза ее, темные, глубокие, сузились до щелочек. Потом она медленно, очень медленно выдохнула и заговорила. Голос ее стал низким, почти шепотом, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике.
— Ты никогда, слышишь, никогда не простишь мне этого. Ты будешь всю жизнь меня этим попрекать.
— Я не попрекаю. Вы спросили, кто мне помогал. Я ответила.
— Ты ответила. Ты всегда отвечаешь. У тебя на все есть ответ. Бухгалтерша, — последнее слово прозвучало как ругательство. — Все считаешь, все записываешь. Приход, расход. Любовь, видимо, тоже так считаешь? По квитанциям?
Ирина молчала. Она смотрела на свекровь и думала о том, что за восемь лет брака так и не смогла понять эту женщину. Что двигало ею, когда она, оставив рожающую невестку, мчалась через весь город к племяннице? Что двигало ею сейчас, когда она требовала последние деньги? Любовь к Валентине? Или ненависть к ней, к Ирине, которая так и не стала для нее «своей»?
— Деньги нужны, — повторила Нина Павловна уже спокойнее, будто спохватившись, что разговор ушел в сторону. — Если у тебя нет сейчас, попроси у родителей. Они у тебя обеспеченные, раз дачу продали. Тридцать пять тысяч. Я завтра зайду в обед.
— Не зайдете, — Ирина покачала головой. — Мои родители на пенсии. Им нечего вам дать. И мне тоже. Сережа сказал, что у них на работе опять задержка, зарплату дадут только через две недели. Так что ничем помочь не можем.
Нина Павловна стукнула кулаком по столу. Чашки в серванте жалобно звякнули. Старый сервант, доставшийся им от Ирининой бабушки, стоял в углу кухни и занимал почти всю стену. В нем хранились чайные сервизы, которые Ирина собирала еще до замужества, а теперь они пылились за стеклом, потому что гостей почти не бывало, а для себя Ирина давно уже доставала простые кружки.
— Ты меня за дуру держишь? Думаешь, я не знаю, что у тебя всегда заначка есть? Ты женщина хозяйственная, у тебя на черный день отложено. Доставай.
— Нет у меня заначки. Все ушло на ремонт балкона, сами же видели, трубы текли. Мы в сентябре еле заткнули.
— Врешь!
— Не вру.
Нина Павловна снова прошлась по кухне, и на этот раз остановилась прямо перед Ириной. Между ними оставалось не больше полуметра. Ирина чувствовала запах мокрой ткани, старого табака и терпких духов, которыми свекровь всегда душилась так сильно, что запах оставался в квартире еще на несколько часов после ее ухода. Свекровь смотрела на нее сверху вниз, хотя разница в росте была небольшой, но Нина Павловна умела смотреть так, что человек чувствовал себя маленьким и ничтожным.
— Ты меня доведешь, — произнесла она раздельно. — Ты меня до инфаркта доведешь. Я позвоню Сереже, скажу, что ты меня выгоняешь.
— Я вас не выгоняю. Я вас прошу понять, что денег нет. Нету. Вы слышите?
— Я слышу только одно: ты не хочешь помогать. Ты сидишь тут, в теплой квартире, у тебя все есть, а там ребенок болеет. И тебе плевать.
— Мне не плевать. Но я не могу помочь всем. У нас своя семья.
— Своя семья? — Нина Павловна расхохоталась, и смех этот был сухим, трескучим, как сломанный радиоприемник. — Своя семья у нее! А Сережа — он кто тебе? Придаток? Муж? Где он вообще? Почему он молчит, когда жена его мать из дома выставляет?
Ирина оглянулась на дверь. Сергей был дома. Она знала, что он слышит каждое слово. Он пришел с работы час назад, уставший, с черными полосами масла на руках, и сел в комнате перед телевизором. Когда мать позвонила в дверь, он вздрогнул и сказал: «Я схожу открою». И открыл. И впустил. А теперь сидел там, в комнате, прикрутив звук телевизора почти до нуля, и делал вид, что его это не касается. Ирина знала эту его тактику. Восемь лет брака научили ее понимать, что муж ни разу, ни одного разу не встал на ее сторону в споре со своей матерью. Он прятался. Всегда прятался.
— Сережа! — позвала она громко, и голос ее дрогнул. — Сережа, иди сюда, пожалуйста.
В ответ тишина. Только звук телевизора стал чуть громче, будто он специально прибавил звук, чтобы не слышать. Нина Павловна торжествующе улыбнулась.
— Видишь, он не идет. Знает, что ты не права. Знает, сыночек мой, чувствует, что мать в обиде.
— Сережа!
Наконец в коридоре послышались шаги, и в дверном проеме показался муж. Он стоял, прислонившись к косяку, и вид у него был растерянный, почти жалкий. Одет в старую футболку с пятном на плече, тренировочные штаны с пузырями на коленях. Волосы взлохмачены, глаза бегают от матери к жене и обратно. В руке он держал пульт от телевизора, будто это было оружие или щит.
— Чего? — спросил он хрипло, хотя прекрасно все слышал.
— Сережа, объясни матери, что у нас нет тридцати пяти тысяч. Скажи ей. Она мне не верит.
Сергей переступил с ноги на ногу. Кадык на его шее дернулся, он сглотнул.
— Мам, ну правда нет. Ирка вчера платила по кредиту, я видел.
— Ты видел? — свекровь резко развернулась к сыну, и тот инстинктивно отшатнулся, хотя мать стояла в другом конце кухни. — Ты видел, как она твои деньги в банк таскает? А ты знаешь, сколько она на косметику тратит? На краску для волос? Вон, ходит рыжая, как лиса, а денег у нее нет.
Ирина машинально коснулась волос. Она действительно красила их в рыжеватый оттенок, но делала это сама, покупая дешевую краску в магазине за триста рублей. Какие уж там салоны.
— Мама, ну при чем тут краска? Краска триста рублей стоит.
— Ты за нее заступаешься? — голос свекрови сорвался на визг. — Ты, мой сын, моя кровь, заступаешься за эту?
— Я не заступаюсь, я просто говорю…
— Молчи! Ты уже наговорил. Женился, квартиру отдал, теперь последнее с вас тянет. А я тебе говорила, помнишь? Говорила я тебе: не женись на ней. Не бери эту. У нее глаза злые, себе на уме. И что? Что теперь? Сидишь, тряпка, слова ей поперек сказать не можешь.
Сергей опустил голову. Ирина смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не веревка даже, а так, тонкая ниточка, которая держалась последние годы. Она ждала. Она очень ждала, что он сейчас поднимет голову, посмотрит на мать и скажет: «Нет, мама, она моя жена, и я не позволю тебе так с ней разговаривать». Она мечтала об этом восемь лет. Восемь лет она представляла, как однажды он выпрямится, станет мужчиной, защитит их маленький, хрупкий мир. Но он стоял, опустив плечи, и молчал, и пульт в его руке мелко подрагивал.
— Нина Павловна, — Ирина решила попробовать еще раз, уже спокойнее, — давайте не будем кричать. Сережа устал. Я устала. Вы тоже устали. Давайте просто сядем и поговорим. Чаю хотите? У меня печенье есть, курабье, вы такое любите.
— Не нужен мне твой чай! Не нужны твои подачки! — свекровь отмахнулась, и широкий рукав ее плаща задел стоявшую на столе сахарницу. Та покачнулась, но устояла. — Мне нужны деньги. Для ребенка. Для больного ребенка! Ты слышишь или нет?
— Слышу. Но их нет.
— Тогда продай что-нибудь.
— Что?
— Не знаю. Телевизор. Сережки свои золотые. У тебя были золотые сережки, я видела, ты на свадьбу надевала.
— Мама! — вдруг подал голос Сергей. — Какие сережки? Она их три года назад в ломбард сдала, когда мне на операцию колена не хватало. Ты забыла? У меня мениск рваный был, я ходить не мог. Ирка тогда все собрала, что было, и кольцо свое обручальное, и сережки…
Нина Павловна замолчала. Она переводила взгляд с сына на невестку и обратно. Видно было, что эта новость ее задела, но не растрогала, а разозлила еще больше. Она не любила, когда факты были против нее. Она вообще не любила факты, если они противоречили ее картине мира.
— И что? Ты теперь этим будешь всю жизнь попрекать? — повторила она свою любимую фразу. — Подумаешь, сережки! Велика жертва! Для мужа своего ничего не жалеть, это обязанность, а не геройство.
— Я и не попрекаю, — тихо сказала Ирина. — Я просто к слову.
— К слову у нее все. К слову. Ладно, — свекровь уперла руки в бока, и поза ее стала еще более воинственной. — Ладно. Я вижу, ты не понимаешь по-хорошему. Тогда скажу прямо. Ты, Ирина, зажравшаяся эгоистка. Ты думаешь только о себе. Ты моего сына окрутила, забрала в свою ипотеку, теперь он горбатится на тебя. Ты ему слова поперек сказать не даешь, командуешь им, как солдатом. Он вон, посмотри, худой, уставший, зарплату всю тебе до копейки отдает, а сам в обносках ходит. А ты сидишь тут, как королева, чаи гоняешь.
— Нина Павловна…
— Не перебивай меня! Я еще не закончила! Ты невестка мне, а не дочь, и я тебя насквозь вижу. Ты холодная, расчетливая, и сына ты моего никогда не любила. Вышла замуж, потому что квартира была нужна, потому что родители твои не могли тебя обеспечить, вот и нашла дурака. А теперь сидишь и радуешься: сытый, обутый, работа есть, ипотека платится. А что у него душа не на месте, что он мать свою родную видит раз в месяц, это тебя не волнует. Ты его от семьи оторвала, поняла?
Ирина стояла, вцепившись в столешницу так, что побелели костяшки пальцев. Ногти, коротко остриженные, без лака, царапали старый пластик. Она смотрела на свекровь и чувствовала, как внутри закипает не просто обида, а глухое, тяжелое отчаяние. Восемь лет. Восемь лет она пыталась доказать этой женщине, что она не враг. Что она любит Сергея, любит искренне, хоть и без безумной страсти, но верно и преданно. Что она тянет ипотеку, что она считает каждую копейку, что она отказалась от многого, о чем мечтала в юности, ради этой семьи. И все впустую. Каждое ее слово, каждый поступок, каждая жертва — все истолковывалось против нее. Она была виновата уже в том, что существовала.
— Вы несправедливы, — сказала она наконец, и голос ее прозвучал глухо. — Вы очень несправедливы ко мне. Я не забирала у вас сына. Он сам выбрал жить отдельно. Мы оба этого хотели. И квартиру мы купили вместе. Я не обирала его.
— Обобрала! Ипотека твоя — это петля на его шее. А ты его в эту петлю затянула. Ты, бухгалтерша, все рассчитала, все продумала. А я простая женщина, меня не обманешь.
Ирина вдруг почувствовала, что у нее больше нет сил. Ни моральных, ни физических. Плечи опустились, руки разжались. Она отошла от стола и села на табуретку, стоявшую у окна. Стекло запотело от готовки, и сквозь мутную пелену было видно только размытые огни соседних окон и редкие фары проезжающих машин. Ей захотелось разреветься, но она знала, что свекровь только этого и ждет. Ждет ее слабости, чтобы добить окончательно. Поэтому она просто сидела и смотрела в окно, стараясь дышать ровно и глубоко.
— Мам, может, хватит? — робко произнес Сергей, все еще стоявший в дверях. Он уже и не рад был, что вышел, вид у него был затравленный, как у зверя, загнанного в угол. — Ну нет денег, что ты от нас хочешь? Мы не миллионеры. У всех сейчас тяжело. Валентина подождет. Займи у кого-нибудь еще.
— У кого? У кого ей занять? У соседей, что ли? — Нина Павловна всплеснула руками. — У нее нет никого, кроме меня. И я ей помогу. Если не ты, то я сама займу. Пенсия у меня маленькая, но я займу. Потому что я мать. Потому что я знаю, что такое родной человек в беде. А вы… вы сидите тут, как сыр в масле катаетесь, и ни до кого вам дела нет.
— Мы не катаемся, мама. Мы работаем. Ирка на двух работах пашет, я вкалываю. Мы не на курорте.
— На двух работах! Скажи еще! А что она там высиживает в своей бухгалтерии? Чай с бабами гоняет да сплетни собирает. Тоже мне, работница.
Ирина сидела молча, сжав руки на коленях. Ей вдруг вспомнилось, как в прошлом году она устроилась подрабатывать по вечерам, сводила балансы для мелкой фирмы, и работала до часу ночи. Как у нее упало зрение, и окулист выписал очки, которые она стеснялась носить, но все равно носила, потому что без них цифры расплывались. Как Сергей тогда сказал ей: «Может, бросишь? Угробишь себя». А она ответила: «Надо ипотеку гасить, Сереж, еще немного, и легче станет». И не бросила. И продолжала работать. А теперь эта женщина, которая ни разу не спросила, как она себя чувствует, говорит, что она чай гоняет.
— Мне завтра на работу, — сказала она вдруг тихо, ни к кому не обращаясь. — Вставать в шесть. Я пойду спать, наверное. А вы тут как хотите. Денег нет. Хоть убейтесь, но их нет.
Она встала с табуретки, но свекровь преградила ей дорогу.
— Нет уж, постой. Мы не договорили.
— Я все сказала.
— А я нет. Ты думаешь, я уйду сейчас, и все останется по-твоему? Ты думаешь, я позволю тебе и дальше моего сына в кулаке держать? Не выйдет. Я сейчас Сереже скажу, чтобы он от тебя уходил. Хватит с него этого цирка. Разведешься, найдешь нормальную женщину. Ту же Валентину, чем не пара? Она хозяйственная, добрая, с детьми сидит, а эта что? Сидит тут, как мышь на крупе, и слова ей не скажи.
— Мама! — Сергей дернулся. — Ты чего говоришь? Какая Валентина? Она мне сестра троюродная.
— И что? Не кровная. Я б тебя благословила. А эту… эту я с первого дня невзлюбила. Чуяло мое сердце.
Ирина шагнула к свекрови. Глаза ее, уставшие и покрасневшие, вдруг стали холодными и злыми. Она смотрела на Нину Павловну и впервые за долгое время не чувствовала страха. Только усталость и злость. И еще пустоту. Огромную, звенящую пустоту там, где когда-то была надежда на понимание.
— А знаете что, Нина Павловна? — произнесла она медленно, чеканя каждое слово. — Если бы не было меня, Сергей бы так и жил с вами. Холостым, тихим, забитым. Он бы так и ходил у вас по струнке, боясь слово сказать. Я дала ему шанс стать самостоятельным. Я его из этого болота вытащила. А вы меня за это ненавидите. За то, что я его у вас забрала, как игрушку. Но он не игрушка. Он взрослый мужчина. Или был им когда-то. А сейчас… сейчас я уже не знаю, кто он.
Она перевела взгляд на Сергея. Он стоял красный, потный, смотрел на нее с какой-то мольбой, будто просил: «Не надо, не впутывай меня, я не могу, я не готов». Но Ирина уже не могла остановиться.
— Сережа, скажи хоть слово. Скажи ей, что ты сам решил жениться. Что ты сам выбрал ипотеку. Что ты сам хотел жить отдельно. Скажи. Ну же.
— Ира… — он отвел глаза. — Зачем ты так? Ну чего ты начинаешь?
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Я устала, Сережа. Устала воевать с твоей матерью. Восемь лет. Восемь лет она меня пилит, а ты молчишь. Ты ни разу не сказал ей: «Мама, не трогай мою жену». Ни разу. Ты всегда прячешься. Всегда в тень. А я одна, понимаешь? Одна против нее.
Нина Павловна слушала это, скрестив руки на груди. Лицо ее было каменным, но в глазах поблескивал нехороший огонек. Она видела, что невестка на грани, и это ее явно удовлетворяло.
— Договорилась? — спросила она с усмешкой. — Теперь его прессуешь? Думаешь, он тебя защитит? От матери? Да никогда. Правда, сынок?
Сергей молчал. Ему было плохо, это было видно. Он тяжело дышал, на лбу выступили капли пота. Он мял в руках пульт, перекладывал его из ладони в ладонь, и пальцы его оставляли на черном пластике влажные следы.
— Мам, — выдавил он наконец. — Давай ты пойдешь домой, а? Поздно уже. Дождь вон. Давай я тебе такси вызову. Завтра поговорим. Я что-нибудь придумаю. Может, аванс попрошу.
— Аванс он попросит! — свекровь всплеснула руками. — Да кто тебе даст аванс, дурачок? Ты же не в банке работаешь. В автосервисе твоем одни такие же горемыки сидят. Нет, Сережа, не пойдет. Деньги нужны завтра. У ребенка температура под сорок, врач сказал, нужно лекарство дорогое. А она, — свекровь ткнула пальцем в Ирину, — она сидит тут, и ей плевать.
— Да не плевать мне! — вдруг закричала Ирина так громко, что сама испугалась своего голоса. — Не плевать! Но я не могу дать то, чего у меня нет! Вы этого не понимаете? Понимаете? Нет денег! Нет! Хотите, обыщите квартиру! Хотите, залезьте в мой телефон, проверьте баланс! Нет! Ничего нет!
Она схватила со стола мобильник, разблокировала его дрожащими пальцами, открыла банковское приложение и сунула экран в лицо свекрови.
— Вот! Смотрите! Восемьсот рублей! Это все, что у нас есть до зарплаты! Восемьсот рублей на неделю! На троих! И вы хотите, чтобы мы отдали тридцать пять тысяч? Да если бы у меня было столько, разве я бы спорила? Разве бы я стала унижаться перед вами? Да я бы сама отдала, лишь бы вы ушли и оставили нас в покое!
Нина Павловна отшатнулась от телефона, будто он был прокаженным. Она не стала смотреть на цифры. Она вообще не любила цифры и документы. Она предпочитала эмоции.
— Убери, — процедила она. — Не тычь мне своим экраном. Я не слепая. Может, у тебя другая карта есть. Зарплатная. Или вклад. Я тебя знаю, ты хитрая, ты все спрятала.
— Господи, — Ирина опустила руку и телефон едва не выпал из ее ослабевших пальцев. — Господи, за что мне это.
На несколько секунд в кухне стало тихо. Сергей все так же стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел загнанным. Нина Павловна тяжело дышала, шумно втягивая воздух широкими ноздрями. Ирина стояла у стола, опустив плечи, и чувствовала, как силы покидают ее, как вода уходит в песок.
— Ладно, — вдруг сказала Нина Павловна другим тоном, более спокойным, почти мирным. — Ладно. Допустим, у тебя нет денег. Но есть же у твоих родителей. Ты же им звонишь каждый день, я знаю. Позвони сейчас. Попроси. Тридцать пять тысяч. Они пенсионеры, у них отложено. Вернете, когда Сережа получит зарплату.
— Я не буду звонить родителям. У них нет денег. И я не стану их в это впутывать.
— Не станешь? — спокойствие свекрови снова дало трещину, и сквозь нее проступила та же глухая ярость. — Родителей своих жалеешь, а меня, значит, нет? А ребенка Валентины — нет? Ты, значит, выбираешь, кому жить, а кому помирать?
— Никто не помирает, — устало сказала Ирина. — Вы преувеличиваете. Всегда преувеличиваете. У ребенка простуда, это серьезно, но не смертельно. Лекарство можно купить в рассрочку, можно попросить в аптеке, можно обратиться в соцзащиту. Есть варианты. Вы просто выбрали самый простой — прийти к нам и вытрясти деньги. Как всегда.
Это было последней каплей. Нина Павловна побагровела. Лицо ее, и без того крупное, налилось кровью, глаза сузились, и она, не помня себя, схватила со стола первое, что попалось под руку. Это была керамическая солонка, белая, с синим цветочком, которую Ирина купила прошлым летом на ярмарке. Свекровь размахнулась и с силой швырнула солонку в невестку.
Ирина инстинктивно пригнулась. Солонка просвистела у нее над головой, ударилась в дверцу холодильника и разбилась вдребезги. Керамические осколки брызнули во все стороны, соль рассыпалась по полу белой пылью. На дверце «Морозко», прямо на старой царапине, появился свежий скол, глубокий, до белого металла.
— Мама! — Сергей дернулся вперед, но тут же замер, не зная, что делать.
— Ты что творишь? — Ирина выпрямилась, прижимая руку к груди. Сердце колотилось где-то в горле. — Вы что, с ума сошли?
— Я тебе покажу, как со мной разговаривать! — взвизгнула свекровь и бросилась к Ирине.
Она вцепилась ей в волосы обеими руками. Пальцы, сильные и цепкие, намертво запутались в рыжих прядях, рванули вниз и в сторону. Ирина вскрикнула от боли, голова ее запрокинулась, из глаз брызнули слезы. Она попыталась вырваться, схватила свекровь за запястья, но та держала крепко, с какой-то животной силой, которая бывает только у людей в состоянии аффекта.
— Пустите! Пустите, мне больно! — кричала Ирина, пытаясь расцепить ее пальцы. — Сережа! Сережа, помоги!
Но Сергей стоял как вкопанный. Лицо его побелело, рот приоткрылся. Он смотрел на дерущихся женщин и не мог пошевелиться. В его голове что-то заклинило, какая-то внутренняя защита, которая включалась всегда, когда мать начинала кричать. Он снова стал маленьким мальчиком, который прячется в шкафу, пока родители ссорятся на кухне. И этот мальчик не мог помочь никому.
— Сережа! — закричала Ирина еще отчаяннее, но он не двигался.
Свекровь тянула ее за волосы вниз, нагибая к полу. Крашеные пряди скользили в ее пальцах, выдираясь целыми пучками. Ирина чувствовала, как горит кожа головы, как трещат волосы, вырываемые с корнем. Она попыталась ударить свекровь локтем, но та была крупнее и сильнее. Тогда Ирина, собрав все силы, рванулась в сторону, и они обе, не удержав равновесия, задели сервант.
Дверца серванта распахнулась, и на пол посыпались чашки. Те самые, из сервиза, который Ирина собирала годами. Они падали одна за другой, ударялись о кафель и разбивались на десятки мелких осколков. Звон стоял страшный, пронзительный, будто в кухне разорвалась небольшая бомба. Фарфоровые брызги разлетелись по углам, и один из них, острый как бритва, чиркнул Ирину по предплечью, чуть выше запястья.
Она вскрикнула, почувствовав резкую боль, и отшатнулась. Из ранки сразу же пошла кровь, темная, вязкая, потекла вниз, капая на разбитые чашки. Нина Павловна, увидев кровь, на мгновение опешила и ослабила хватку. Этого мгновения Ирине хватило, чтобы вырваться. Она отскочила к окну, прижимая пораненную руку к груди, и часто, прерывисто дышала. Волосы ее торчали в разные стороны, на щеке краснела длинная царапина от ногтя, кофта была разорвана на плече.
— Все! — закричала она срывающимся голосом. — Все, хватит! С меня хватит! Вон! Вон из моего дома!
— Из твоего дома? — свекровь тоже запыхалась, но взгляд ее оставался бешеным. Она стояла среди осколков, тяжело опираясь на стол. — Это дом моего сына! Ты здесь никто! Ты ноль!
— Сережа! — Ирина повернулась к мужу, и взгляд ее был страшен. В нем уже не было ни мольбы, ни надежды. Только отчаяние и решимость. — Выбирай. Прямо сейчас выбирай. Либо она уходит, либо я ухожу. И Данила забираю. Слышишь? Выбирай. Я больше не вернусь. Я не останусь ни на минуту в одной квартире с этой женщиной.
Сергей побледнел еще сильнее. Губы его задрожали. Он переводил взгляд с матери на жену и обратно, и в его глазах плескалась такая мука, такое бессилие, что на миг Ирине стало его жалко. Но только на миг. Потому что следом пришла ярость. Ярость от того, что он опять молчит. Что он опять стоит, как истукан, и не может сделать выбор. Не может защитить ни мать, ни жену. Никого.
— Ир, — прошептал он едва слышно. — Ир, ну успокойся. Чего ты на мать бросаешься? Ты же видишь, она перенервничала. У нее давление. Давай ты просто извинишься, и мы все забудем.
Ирина замерла. На секунду ей показалось, что она ослышалась. Что эти слова не могли быть произнесены. Не сейчас. Не после того, что случилось.
— Что? — переспросила она, и голос ее упал до шепота. — Что ты сказал?
— Ну чего ты, правда. Ну повздорили и повздорили. Бабы вы. Эмоции. А так-то мама тебе ничего плохого не сделала. Ты сама начала.
— Я начала? Я начала?! — Ирина задохнулась от возмущения. Кровь с руки капала на пол, смешиваясь с солью и фарфоровой крошкой. — Это она в меня солонкой кинула! Она мне руку порезала! Она мне волосы выдрала! А я начала?
— Ну ты ее тоже спровоцировала. Сама знаешь, у нее сердце слабое. А ты ей про ремонт, про роды. Зачем ты старое ворошишь?
Нина Павловна, услышав поддержку сына, сразу подобралась и гордо вскинула голову. Она вытерла руки о подол плаща, оставляя на темной ткани белые следы от соли и красные от крови Ирины, и хмыкнула.
— Слышала? Сынок мой все понимает. Не дурак. А ты думала, он за тебя встанет? Против матери? Нет, милочка. Мать — это святое. А жен может быть много. Как перчатки меняют.
Ирина смотрела на мужа. Она смотрела на него долго, внимательно, будто видела впервые. Будто восемь лет смотрела на одну картинку, а теперь кто-то сдернул покрывало, и под ним оказалось совсем другое лицо. Не друг. Не муж. Не защитник. Просто уставший, забитый жизнью мужик, который больше всего на свете боится свою мать. И этот страх сильнее любви. Сильнее долга. Сильнее всего.
— Понятно, — сказала она тихо. — Все понятно.
Она медленно, стараясь не порезаться об осколки, прошла к раковине и включила холодную воду. Подставила пораненную руку под струю, и вода сразу стала розовой. Было больно, но эта боль отрезвляла. Она выключила воду, взяла с крючка чистое кухонное полотенце и обмотала руку. Ткань быстро пропиталась кровью, но это было не важно.
— Ты куда это собралась? — подозрительно спросила свекровь, глядя, как Ирина выходит из кухни в коридор.
— Ухожу, — ответила та, не оборачиваясь.
В коридоре она остановилась, сняла с вешалки свою куртку, надела. Сунула ноги в ботинки, не завязывая шнурков. Схватила сумку, проверила, на месте ли кошелек и телефон. Ключи от квартиры она положила на тумбочку у зеркала. Громко, демонстративно. Пусть видит.
— Ира! — Сергей вышел следом. Голос его дрожал. — Ира, не дури. Ну куда ты пойдешь? Ночь на дворе. Дождь. У тебя рука болит. Давай обработаем. Давай чаю попьем, а?
— С мамой своей чай пей, — отрезала она. — Я сыта по горло.
— Ну и правильно, — донеслось из кухни. — И правильно, что уходит. Давно пора.
Ирина открыла входную дверь. Из подъезда пахнуло холодом и сыростью. На лестничной клетке горела тусклая лампочка, и было видно, как на стенах проступают пятна от протечек. Она шагнула на площадку и обернулась в последний раз. Сергей стоял в проеме, жалкий, сгорбленный, и в глазах его был ужас, но не от того, что она уходит, а от того, что ему придется теперь остаться один на один с матерью.
— Я подаю на развод, — сказала Ирина спокойно. — Завтра же. Данила пока побудет у моих родителей, я сейчас за ним заеду. Вещи заберу позже. И да, Сергей. Когда она тебя окончательно съест, когда ты останешься один в пустой квартире с разбитыми чашками, не звони мне. Не надо. Я больше не приду.
Она хлопнула дверью. Звук этот гулким эхом прокатился по подъезду. Она стала спускаться по лестнице, держась здоровой рукой за перила, и каждый шаг отдавался в ней странной, почти торжественной пустотой. Она не плакала. Слез не было. Было только холодное, ясное понимание того, что восемь лет ее жизни закончились только что, на кухне площадью шесть квадратных метров, под звон разбитого сервиза.
А в квартире наступила тишина. Сергей стоял, привалившись спиной к косяку, и смотрел на закрытую дверь. Ему хотелось броситься следом, догнать, остановить, сказать какие-то важные слова, но ноги не слушались, будто приросли к полу. Он слышал, как на кухне, среди наступившей тишины, зашуршала одежда и застучали каблуки. Нина Павловна вернулась к столу, аккуратно обходя осколки. Она деловито отодвинула стул, села и, взяв с плиты чайник, налила себе чай в уцелевшую кружку. Вода была еще горячая. Свекровь насыпала сахар, помешала ложкой и, поднеся кружку к губам, стала пить, мелко, с присвистом прихлебывая.
Сергей медленно, как сомнамбула, побрел обратно на кухню. Он вошел и остановился, глядя на мать. Она сидела среди осколков, как королева на поле боя, и пила чай. Увидев сына, она отставила кружку и сказала назидательным, почти ласковым тоном:
— И правильно, что ушла. Разведешься, найдешь нормальную женщину. Тише, спокойней. Не такую истеричку. Я тебе говорила, говорила я тебе. Мать плохого не посоветует.
Сергей ничего не ответил. Он обвел взглядом кухню. Осколки чашек, рассыпанная соль, клочки рыжих волос на полу, кровавые пятна на кафеле. Разбитая солонка у холодильника. Скол на царапине «Морозко». Он подошел к стене, медленно сполз по ней вниз и сел прямо на пол, среди этого разгрома, поджав колени к груди. Он закрыл лицо руками и замер. Плечи его мелко вздрагивали, но звука не было. Нина Павловна посмотрела на сына, поджала губы и снова взялась за кружку. Она прихлебывала чай, и в тишине кухни этот звук был единственным. За окном, не переставая, моросил октябрьский дождь.