Первого мая 1945 года их дивизия вышла на берег Балтийского моря, и боёв больше не было. Сытые бойцы, разместившиеся в казармах Ростокского зенитного училища, сидели, пили французское вино, закусывали деликатесами и радовались каждому часу и каждой минуте, потому что наконец поняли: для них война закончилась —
«Мы будем жить!..»
Но прежде чем добраться до этого берега и этих фаянсовых тарелок, Илья Григорьевич Соколов, 1925 года рождения, прошёл через такое, о чём вспоминал предельно честно — без сглаживания и прикрас.
Засаленная спецовка вместо мундира
«Я добровольцем на фронт не рвался», — признаётся ветеран без всякого пафоса. По его наблюдению, после 42-го года поток добровольцев уже не был таким широким: все знали, что ждёт там, на передовой, а потому в основном просто ждали призыва и толпой в военкомат уже не ломились.
В марте 1943 года вызвали и Соколова. Трудившийся токарем, он явился по повестке в засаленной спецовке прямо с работы, а уже на следующее утро отправился в запасной полк в Чебаркуль. Товарный поезд остановился среди леса, где стояли сосны и лежал снег по колено. Вышедший хромой старшина построил призывников и повёл их куда-то вглубь, и пройдя километра четыре, новобранцы увидели впереди дымки, поднимавшиеся прямо из-под земли.
Это были огромные землянки, каждая рассчитана на маршевую роту в 250 человек. По обе стороны тянулись двухъярусные нары из необструганных досок, в конце стояла печь, а вот матрасов, одеял и подушек не было вовсе — вместо них служили сплетённые из берёзовых веток подобия ковриков. Три месяца, проведённые здесь, ветеран называет тяжелейшими: кормили отвратительно, люди истощались и слабели до того, что ребята из местных попросту убегали домой от этой мучительной голодухи.
Дым, по которому стреляют
На фронте Соколов попал в химический взвод 1322-го стрелкового полка 413-й стрелковой дивизии, где его обучили постановке дымовых завес и азам химзащиты. Функций у такого подразделения хватало и помимо работы по специальности: на химиков возложили помощь санитарам в выносе раненых и убитых, обязанности похоронной команды, сопровождение обоза с имуществом химзащиты полка — противогазами, плащами, накидками и другими средствами защиты — да ещё и хозяйственные работы. Считались они и стрелковым резервом на крайний случай, хотя за те пару месяцев, что Соколов провёл во взводе, такого случая не представилось. Огнемётов в полковых химвзводах не водилось — это оружие имелось лишь у отдельных рот армейского подчинения.
Сама же «работа по специальности» выглядела так. Поставив дымовую завесу, химик выползал на нейтральную полосу, где до траншей противника оставалось где-то 250–300 метров, и зажигал дымовые шашки, расставленные вдоль линии намечаемой атаки. В этот момент по нему открывалась дикая стрельба из миномётов и стрелкового оружия: по тому, как стелется по земле шлейф дыма, легко определялось, где находится солдат-химик. Оттого и потери здесь были почти такими же, как в обычном стрелковом подразделении.
Вынос раненых организовывали ночью. Подползали вдвоём с плащ-палаткой, но стоило чуть сдвинуть человека, как он начинал истошно орать от боли — и немцы тут же запускали осветительные ракеты, а затем обрабатывали подозрительные места из пулемётов и миномётов. Во время одного такого выноса осколок мины попал Соколову в ногу. После трёх недель в госпитале он вернулся в свой полк, угодив уже в 1-ю стрелковую роту, откуда был отобран на курсы младших лейтенантов при 50-й армии. Назад во взвод 3-й стрелковой роты 1-го батальона он пришёл командиром.
Ночь, когда перемешались свои и чужие
Дальше начались сложные бои в Белоруссии, где стояла Бобруйская группировка противника — огромное скопление окружённых немцев. Получив приказ замкнуть кольцо бобруйского окружения, рота шла в походной колонне по заранее определённому маршруту, толком не зная, где именно находится враг. Ночь застала бойцов на шоссе, ведущем к Бобруйску, дорога была забита брошенной немецкой техникой, и поступила команда расположиться в подходившем вплотную с двух сторон лесу. Выставили боевое охранение и «секреты», залегли за деревьями лицом к дороге и после дневного тяжёлого марша моментально заснули.
Среди ночи поднялась стрельба. А ночная пальба в лесу, когда непонятно, кто и откуда бьёт, — это кошмар: каждый стрелял так, как лежал, в уверенности, что обращён лицом к дороге, хотя во сне некоторые перевернулись. Когда прозвучала команда прекратить огонь, наступила тишина, которую изредка нарушали стоны раненых, и в этом напряжении пришлось пролежать до рассвета. Утром выяснилось, что рота немцев, шедшая на прорыв по шоссе, решила сойти с дороги и передохнуть в том же лесу — оттого боевые порядки русских и немцев и перемешались. Поняв бессмысленность сопротивления, противник стал сдаваться в плен.
В июле 1944-го осколки снова угодили Соколову в ногу. Месяц в санбате — и возвращение в батальон, где он принял под командование уже роту, насчитывавшую тогда чуть больше тридцати человек; ею он и прокомандовал до конца войны. На Наревском плацдарме в октябре 44-го последовало ещё одно ранение — в руку, причём стоял даже вопрос об ампутации. Молодой и горячий, он решил, что лучше умереть, чем стать калекой, и подписал отказ. Выкарабкавшись, под конец войны офицер вернулся в свой батальон.
«Вывесили белые флаги, сделали вид что сдаются — а потом открыли по нам огонь»
Дважды Соколову довелось столкнуться с одной и той же подлостью, и слова его звучат прямым свидетельством:
«Немцы вывесили белые флаги, сделали вид что сдаются. А потом открыли по нам огонь»
Так случилось в тяжёлых боях за Штеттин — город, весь изрезанный широкими каналами. Когда пришло сообщение, что гарнизон согласился на капитуляцию, и противник начал выбрасывать белые флаги, наши, радуясь, что сегодня уже не придётся умирать, начали переправу через канал — и тут навстречу ударил жуткий смертельный огонь. Соколов уцелел там чудом.
«Никто их под дулом автомата не заставлял»
Отдельная история — о немках, которую ветеран рассказывает с одним нюансом: на близость они шли добровольно, но делали это за какие-то материальные ценности, а по словам некоторых солдат — за еду. Не берясь судить за всю Красную Армию, Соколов свидетельствует:
«В Германии, я считаю, мы вели себя достойно. Насилий над женщинами мы не совершали, немки все шли на близость сами, охотно, но не за бесплатно! Никто их под дулом автомата не заставлял!»
Не было, утверждает он, и расправ над мирным населением. Был лишь один боец, получивший из родного села письмо о том, что всю его семью уничтожили немцы: после взятия какого-то немецкого городка он покидал гранаты в окна домов — да и успокоился. Жителей в тех домах не оказалось, все они бежали на запад.
«Русский человек не мстителен и отходчив…»
— заключает ветеран.
Дубовая мебель и французское вино
И вот — берег Балтики, первое мая 1945-го. Боёв больше нет. Захваченные две баржи стали трофеем особого рода: одна оказалась гружёной французским вином, другая — продовольствием, да ещё каким, попадались и деликатесы. Хваткий и шустрый старшина урвал добычи с лихвой. Бойцов поселили в великолепных зданиях Ростокского зенитного училища, построенных ещё для кайзеровской армии: казармы со всеми удобствами, столовая, заставленная дубовой мебелью, еда в фаянсовых тарелках. Ночью можно было снять сапоги, раздеться до нательного белья и спать — и это после того, как солдаты, кто год, кто два, а кто и всю войну, не вылазили из грязных траншей. Подобные условия казались просто фантастикой, тем более в сочетании с тем самым французским вином.
Эти подробности фронтовой судьбы сохранились благодаря рассказчику, который ведёт свою летопись под именем Владимир «Две Войны» и продолжает делиться материалами с читателями — в том числе в Одноклассниках и Телеграме, прося поддержать публикацию лайком и поделиться собственным мнением.
А как вы думаете, с чем связан миф о массовых преступлениях солдат РККА в Германии?