— Ты думаешь, я не вижу, что ты делаешь, Ольга? Ты просто выживаешь его из квартиры, да? Только не надо мне тут врать про его якобы проблемы. Я не слепая и не глупая, и ты это прекрасно знаешь.
Валентина Ивановна поправила на пальце тяжелый перстень с темно-красным камнем и строго посмотрела на сноху. Перстень этот был старый, еще от бабушки, и Валентина Ивановна всегда надевала его в особых случаях. Сегодня был именно такой случай, она приехала разобраться, приехала защитить сына, которого, как она считала, методично и хладнокровно изводила собственная жена. Она стояла в дверях кухни, прямая, опрятная, в светлой блузке с кружевным воротничком, в темной юбке до середины икры, и смотрела на Ольгу с тем выражением лица, которое появляется у матерей, когда они чувствуют, что их ребенку угрожает опасность. Валентине Ивановне было шестьдесят семь лет, но выглядела она моложе, следила за собой, красила волосы в спокойный каштановый цвет и никогда не выходила из дома без легкого макияжа. Она считала, что женщина в любом возрасте должна оставаться женщиной, и часто говорила об этом Ольге, когда та еще пыталась ей нравиться, когда их отношения были просто прохладными, а не ледяными, как сейчас.
Ольга стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле длинной деревянной ложкой. Она не обернулась на слова свекрови, даже не дернулась, только плечи стали чуть более напряженными, и ложка замерла на секунду, а потом снова продолжила свое монотонное движение по кругу. За окном висело низкое серое небо, типичное для середины октября, и свет на кухне был блеклым, невыразительным, отчего лицо Ольги казалось совсем серым и изможденным. Ей было тридцать четыре года, но сейчас, в этом освещении, с собранными в неряшливый пучок волосами, в старой вытянутой футболке, она выглядела на все сорок. Жизнь с Сергеем последние несколько лет вытягивала из нее силы, как вытягивает воду песок, впитывая без остатка и не давая ничего взамен.
— Валентина Ивановна, вы приехали, чтобы ругаться или чтобы увидеть правду? — спросила Ольга, и голос ее был ровным, но в нем слышалась та усталость, которая бывает у людей, повторяющих одно и то же много раз разным людям и не надеющихся, что их услышат. Она наконец обернулась и посмотрела на свекровь. Взгляд у нее был тяжелый, воспаленный, под глазами залегли тени, которые не могла скрыть никакая косметика. — Потому что если правду, то я сейчас вам ее покажу. Только вы не выдержите, Валентина Ивановна. Вы никогда не выдерживали. Вы всегда предпочитали не видеть.
Валентина Ивановна поджала губы. Ей не понравился тон Ольги, не понравилось это спокойствие, за которым явно скрывалось что-то неприятное. Она привыкла, что сноха либо оправдывается, либо пытается сгладить углы, либо просто молчит, уходя в другую комнату. А тут она вдруг заговорила про правду, и это было новое, неожиданное поведение, которое сбивало с толку.
— Не надо мне угрожать, Ольга, — сказала она, и перстень сверкнул, когда она сложила руки на груди. — Я приехала поговорить по-человечески. Я мать Сергея, я имею право знать, что происходит в его семье. Ты думаешь, я не замечаю, как ты на него смотришь? Как ты с ним разговариваешь? Он мне звонит, и я слышу по голосу, что ему плохо. А ты тут устроила непонятно что.
— Он вам звонит? — Ольга вдруг усмехнулась, и усмешка эта была недобрая, кривая, какая-то вымученная. — Интересно, когда он вам звонит? Днем, когда он якобы на работе? Или ночью, когда он не может уснуть? Он вам звонит трезвый, Валентина Ивановна? Вы слышали его голос в последний раз? Просто послушайте, как он говорит. Может быть, вы тогда перестанете обвинять меня во всех грехах.
Она выключила плиту, убрала ложку на подставку и развернулась к свекрови всем корпусом, как будто решила, что разговора не избежать, и теперь собиралась стоять до конца. В движениях ее появилась какая-то решимость, которой Валентина Ивановна раньше не замечала. Ольга всегда казалась ей мягкой, даже бесхребетной, и именно этим она объясняла то, что Сергей так опустился. Мать считала, что сыну нужна была сильная женщина, которая вела бы его за собой, а не такая, как Ольга, которая просто терпела и молчала.
— Что ты имеешь в виду, говоря «трезвый»? — Валентина Ивановна нахмурилась, и морщины на ее лбу стали глубже. Она терпеть не могла, когда с ней говорили намеками. Она привыкла к прямоте, к ясности, к тому, чтобы называть вещи своими именами, хотя когда дело касалось ее сына, она предпочитала мягкие формулировки и всегда избегала острых углов.
— А то, что ваш сын, гениальный художник, подающий надежды, талантливый и непонятый, уже давно не художник. И не муж. И не отец. Он просто человек, который методично уничтожает сам себя и всех, кто рядом с ним. И я устала, Валентина Ивановна. Я устала от этого запаха, от этого взгляда, от того, что денег в доме нет, потому что все, что он может заработать, он спускает непонятно на что. Я устала врать дочери, что папа просто устал. Я устала придумывать оправдания перед соседями. Я устала ждать, что что-то изменится.
Ольга говорила спокойно, почти без эмоций, как будто зачитывала давно подготовленный текст, и именно это пугало Валентину Ивановну больше всего. Если бы Ольга кричала, плакала, размахивала руками, это было бы понятно, это можно было бы списать на эмоции, на нервный срыв, на женскую истерику. Но она говорила ровно, глядя прямо в глаза, и в голосе ее не было ни злости, ни обиды, а только безграничная усталость.
— Ты просто его не понимаешь, — тихо сказала Валентина Ивановна, но в голосе ее уже не было прежней уверенности. — Он всегда был сложным человеком. Творческие люди, они другие, у них особая организация души. Сергей с детства был не таким, как все. Он видел мир иначе, он чувствовал глубже. Ему нужно было заниматься искусством, а не сидеть в офисе. И если он сейчас не рисует, это не значит, что он перестал быть художником. Это временный кризис, такое бывает.
Ольга покачала головой и прошла к столу, села на стул, сложила руки перед собой. Движения ее были медленными, как будто каждое давалось с трудом. Валентина Ивановна продолжала стоять в дверях, не решаясь войти на кухню полностью, как будто порог отделял ее от той правды, которую она не хотела слышать. Кухня была маленькой, типичной для старой московской квартиры, с облупившейся местами краской на стенах и старой газовой плитой, которую давно пора было менять. Ольга пыталась сделать здесь уютно, вешала на окна светлые занавески, ставила на подоконник горшки с цветами, но общая запущенность квартиры все равно пробивалась сквозь эти попытки, как вода пробивается сквозь старую штукатурку.
— Знаете, Валентина Ивановна, я ведь тоже так думала, — сказала Ольга, глядя куда-то в стену, на старые обои с выцветшим рисунком. — Когда мы познакомились, Сережа был такой яркий, такой необычный, он рисовал, он говорил о живописи так, что у меня дух захватывало. Я не понимала, о чем он говорит, честно вам скажу, я далека от искусства, но я слушала его как зачарованная. Он показывал мне свои картины, и я думала, что он гений. Я правда так думала. Я гордилась тем, что он выбрал меня. Что такой человек обратил на меня внимание. Я верила, что у него все получится, что его обязательно заметят, что его картины будут висеть в музеях. Я ходила по галереям, пыталась пристроить его работы, договаривалась с какими-то людьми. А он в это время сидел дома и говорил, что его никто не понимает.
Валентина Ивановна слушала молча, и лицо ее менялось постепенно, теряло свою строгость, становилось растерянным и напряженным. Она любила сына так, как любят единственных детей, отдавая им все, ничего не ожидая взамен. Она вырастила его одна, муж ушел, когда Сереже было пять лет, и с тех пор вся ее жизнь была посвящена мальчику. Она работала на двух работах, отказывала себе во всем, но у Сережи всегда были лучшие краски, лучшие кисти, лучшая бумага. Она водила его в художественную школу, хотя это было дорого и неудобно, она возила его на этюды в парк, она стояла над душой, чтобы он делал домашние задания, потому что верила, что он особенный. И когда он вырос и поступил в художественный институт, она была счастлива, она считала, что ее труды не пропали даром, что она дала миру гения.
— Он рисовал, Ольга, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Ты не видела его ранние работы. Он был потрясающе талантлив. Преподаватели в институте говорили, что у него большое будущее. Все говорили. Это не могло просто так исчезнуть. Талант не исчезает.
— Я видела его ранние работы, Валентина Ивановна, — ответила Ольга. — Он мне их показывал, когда мы только познакомились. Это действительно было прекрасно. Я не специалист, но я видела, что это не просто мазня, что в этом есть душа. Но это было давно. С тех пор прошло почти десять лет. И за эти десять лет он не нарисовал ни одной картины. Ни одной. Вы понимаете? Ни-од-ной. Он даже карандаш в руки не берет. Все, что он делает, это лежит на диване и смотрит в потолок. Или уходит куда-то по вечерам и возвращается в таком состоянии, что я боюсь пускать его в комнату к дочери. Ей четыре года, Валентина Ивановна. Четыре года. И она уже боится своего отца.
Последние слова Ольга произнесла с горечью, и в голосе ее прозвучало что-то такое, отчего Валентине Ивановне стало не по себе. Она вспомнила свою внучку, маленькую Леночку, которую видела последний раз полгода назад по видеосвязи. Светлая девочка с кудряшками и серьезными глазами, очень похожая на Сергея в детстве. Она тогда еще спросила про папу, и Леночка как-то странно замялась, а потом сказала, что папа спит, и убежала играть. Валентина Ивановна не придала этому значения, мало ли что говорят дети. Но сейчас, услышав слова Ольги, она вдруг подумала, что, возможно, пропустила что-то важное, что-то, что нужно было заметить раньше.
— Ольга, что ты говоришь? Почему она боится? — Валентина Ивановна наконец переступила порог и вошла в кухню, подошла к столу и села напротив снохи. Перстень стукнул о столешницу, и этот звук показался ей неестественно громким в тишине квартиры. — Объясни мне нормально, что здесь происходит. Я хочу понять.
Ольга подняла на нее глаза и долго смотрела, как будто решая, стоит ли вообще что-то объяснять, или проще встать и уйти. Потом она вздохнула, отвела взгляд и заговорила снова, так же ровно и спокойно, но теперь в ее голосе появились нотки, которых раньше не было, нотки гнева, глубоко запрятанного, но прорывающегося наружу.
— Вы хотите понять? Хорошо, я попробую объяснить. Только вы должны пообещать мне, что дослушаете до конца. Без перебиваний, без возражений, без ваших обычных фраз про то, что я его не понимаю, что он тонкая натура, что ему нужно время. Я слышала это сто раз, и я устала. Если вы хотите услышать правду, слушайте молча. Если нет, можете прямо сейчас уйти в комнату, дождаться Сергея и разговаривать с ним. Но тогда не смейте потом говорить, что я вам ничего не рассказывала.
Валентина Ивановна хотела было возразить, по привычке, по многолетней привычке защищать сына от любых нападок, но что-то ее остановило. Может быть, усталый, почти мертвый взгляд Ольги, может быть, тишина в квартире, которая давила на уши, а может быть, то чувство, которое она гнала от себя последние годы и которое сейчас вдруг подступило к горлу. Она кивнула, просто кивнула, не сказав ни слова, и сложила руки на коленях, приготовившись слушать.
Ольга помолчала минуту, собираясь с мыслями, а потом начала говорить. И чем дольше она говорила, тем тише становилось на кухне, тем тяжелее становился воздух, и Валентине Ивановне начинало казаться, что она попала в чужую квартиру, к чужим людям, и что все, что она знала раньше о своем сыне, было выдумкой, красивой картинкой, которую она сама себе нарисовала и в которую свято верила.
— Мы поженились, когда Сереже было двадцать семь, а мне двадцать четыре, — говорила Ольга, и ее пальцы машинально гладили край старой клеенки на столе, на которой остались следы от карандаша, Леночка любила рисовать за этим столом. — Он тогда еще пытался что-то делать, ходил на какие-то встречи, пытался пристроить свои картины в галереи. Но у него ничего не получалось. Ему говорили, что это интересно, но не формат, что сейчас другое в моде, что нужно искать свой стиль. И он искал. Сначала искал. А потом начал пить.
Она сказала это просто, без надрыва, как говорят о погоде, и от этого простого слова Валентине Ивановне стало холодно. Она хотела открыть рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что это неправда, что Сергей не такой, но вспомнила свое обещание и промолчала. Только побелевшие костяшки пальцев, сжимавших перстень, выдавали ее состояние.
— Сначала это было не страшно, — продолжала Ольга. — Ну, выпил с друзьями, ну, пришел поздно, ну, уснул на диване. Я не придавала значения. Молодые, думала я, все через это проходят. Он же творческий человек, ему нужно расслабиться, отключиться от проблем. Я верила в это. Я уговаривала себя, что это нормально, что все так живут, что нельзя быть слишком строгой, что я должна его поддерживать. Вы меня научили этому, Валентина Ивановна. Вы всегда говорили, что женщина должна быть мудрой, должна понимать и принимать. Я старалась. Я очень старалась. Я думала, что если я буду его любить, если я буду его поддерживать, то он справится. Что мое терпение поможет ему снова начать рисовать. Что он увидит мою веру в него и сам поверит в себя.
Она замолчала и посмотрела на свекровь с каким-то странным выражением, в котором смешались горечь и ирония. Валентина Ивановна сидела неподвижно, только губы сжались в тонкую линию. Она вспоминала свои телефонные разговоры с Сергеем, когда он жаловался на жизнь, на то, что его никто не понимает, на то, что Ольга стала какая-то нервная, постоянно недовольная. Она тогда советовала сыну быть терпеливее, говорила, что женщины иногда бывают трудными, но нужно прощать им их слабости. Она не спрашивала, что происходит на самом деле. Она не хотела спрашивать.
— А потом это стало страшно, — сказала Ольга, и голос ее зазвучал глуше. — Он перестал искать работу. Совсем. Говорил, что ему нужно сосредоточиться на творчестве, что бытовая суета отвлекает его от высокого. Я работала одна. Сначала в одной фирме, потом в двух. Приходила поздно, уставала так, что ноги гудели, а он сидел дома и ничего не делал. Даже посуду за собой не мыл. Я приходила и находила гору грязных тарелок в раковине, а его спящим на диване. И запах. Тот самый запах, который не выветривается никакими проветриваниями. Я начала понимать, что что-то не так. Но я все еще надеялась. Я думала, что это временно, что это просто тяжелый период, что он обязательно пройдет. Что Сережа возьмет себя в руки и снова станет тем человеком, в которого я влюбилась.
— Ты должна была сказать мне, — прошептала Валентина Ивановна, забыв о своем обещании молчать. — Я бы приехала, я бы поговорила с ним. Почему ты молчала все это время?
— А что бы вы сделали, Валентина Ивановна? — Ольга посмотрела на нее в упор. — Приехали бы и поговорили? Вы думаете, я не пыталась с ним говорить? Я говорила. Я кричала. Я плакала. Я умоляла. Я угрожала. Я ставила условия. Ничего не помогало. Он обещал, что изменится, держался неделю, а потом все начиналось сначала. А когда я переставала на него давить, он говорил, что я его не понимаю, что я дура, что я испортила ему жизнь. Знаете, сколько раз я слышала, что это из-за меня он не может рисовать? Потому что я его не вдохновляю, потому что я требую от него денег, потому что я не даю ему спокойно творить. А что творить, Валентина Ивановна? Он даже кисть в руки не берет. Последний раз он рисовал четыре года назад. И то это был какой-то набросок на салфетке в кафе, когда мы еще куда-то ходили вместе. Сейчас мы уже никуда не ходим.
Валентина Ивановна слушала, и перед ее глазами всплывали картины из прошлого. Вот маленький Сережа сидит за мольбертом, высунув от усердия язык, и выводит какой-то причудливый узор. Вот он подросток, угловатый и неловкий, стоит у окна с альбомом и рисует дождь. Вот он приносит домой грамоты с конкурсов, гордый и смущенный одновременно. Она помнила, как он говорил о цвете, о композиции, о свете, как у него горели глаза, когда он рассказывал о живописи. И она не могла поверить, что все это куда-то исчезло, растворилось, пропало без следа. Она не хотела в это верить.
— А когда родилась Леночка, я думала, что это его изменит, — продолжала Ольга, и голос ее теперь звучал так, словно она разговаривала сама с собой. — Я так надеялась, что он посмотрит на нее и поймет, что нужно что-то менять. Что он захочет быть для нее примером, что он захочет дать ей то, чего не мог дать раньше. Первые месяцы он действительно старался. Гулял с коляской, помогал купать, даже рисовал для нее какие-то картинки. Я поверила, что все наладилось. Я была счастлива, Валентина Ивановна. Я думала, что вот оно, счастье, что мы справились. А потом он сорвался. Снова. И на этот раз хуже, чем раньше.
Она замолчала и прислушалась. Из соседней комнаты донесся какой-то шорох, но тут же стих. Леночка спала днем, и Ольга молилась, чтобы она не проснулась раньше времени, чтобы этот разговор прошел без нее. Девочка была чуткой, она уже понимала больше, чем нужно было в ее возрасте, и Ольга боялась, что она услышит то, что ей слышать не следует.
— Как хуже? — спросила Валентина Ивановна почти шепотом. — Объясни мне, Ольга. Что значит хуже?
— Хуже значит, что он начал пропадать на несколько дней, — ответила Ольга, и в голосе ее прозвучала такая боль, что Валентине Ивановне захотелось зажать уши руками. — Уходит утром, говорит, что на встречу, и возвращается через два дня. Грязный, в мятой одежде, без денег. И молчит. Просто молчит и ложится спать. А я не знаю, где он был, с кем, что делал. Может быть, он влип в какие-то долги, может быть, связался с плохими людьми, может быть, еще что-то. Он не говорит. Он вообще со мной почти не разговаривает последние полгода. Только если ему что-то нужно. Еда. Деньги. Чистая рубашка. Он живет в этой квартире как тень, как призрак. И я не знаю, что с ним делать. Я не знаю, как ему помочь. Я уже перестала верить, что ему можно помочь.
Валентина Ивановна закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. Она чувствовала, как внутри нее что-то рушится, та картинка, которую она строила годами, образ сына, который она лелеяла и оберегала. Ей хотелось закричать, сказать, что это неправда, что Ольга все выдумала, что она просто хочет настроить ее против Сергея. Но она смотрела на сноху и видела, что та не врет. У Ольги было лицо человека, который прошел через слишком многое и уже не может притворяться. У нее было лицо правды, и это пугало больше всего.
— Я приехала сегодня, потому что Сергей позвонил мне три дня назад, — тихо сказала Валентина Ивановна. — Он был какой-то странный, говорил сбивчиво, просил денег. Сказал, что ты его выгоняешь из дома, что ты хочешь забрать дочь и уйти. Я не могла поверить. Я решила приехать и увидеть все своими глазами. Я думала, что вы просто поругались и что я смогу вас помирить. Я всегда думала, что у вас просто трудный период, что вы справитесь.
— Он просил у вас денег? — Ольга вдруг оживилась, и в ее глазах появилось что-то жесткое, колючее. — Когда? Сколько? Вы дали?
— Я перевела ему немного, — призналась Валентина Ивановна, и краска стыда залила ее лицо. — Он сказал, что ему нужно на материалы для новой картины. Он говорил так уверенно, так вдохновенно, как раньше. Я поверила. Я хотела верить. Я подумала, что у него снова проснулся интерес к живописи, что он снова начал творить. Я была так рада, Ольга, ты даже не представляешь.
Ольга вдруг рассмеялась, и смех этот был невеселым, похожим на скрип старого дерева. Она откинулась на спинку стула и смотрела на свекровь с выражением горького превосходства, как смотрят на ребенка, который верит в сказки про Деда Мороза.
— Материалы для картины, — повторила она с сарказмом. — О господи, Валентина Ивановна, какие материалы? Он не прикасался к краскам несколько лет. Все, что у него было, он давно продал или обменял. Мольберт стоит на балконе, заваленный старыми коробками. Кисти высохли и превратились в мусор. Я пыталась их сохранить, мыла, убирала, но ему было все равно. Ему ничего не нужно, понимаете? Ничего. Кроме одного.
Она не стала уточнять, что это за «одно», и так было понятно. Валентина Ивановна сидела, опустив голову, и чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она приехала в Москву, чтобы защитить сына, чтобы поставить на место зарвавшуюся сноху, чтобы восстановить справедливость. А вместо этого она сидела на кухне и слушала историю крушения всей своей жизни. Потому что жизнь Сергея была и ее жизнью тоже. Она жила его успехами, его талантом, его будущим. И теперь всего этого не было.
— Значит, он меня обманул, — сказала она одними губами. — Обманул, как и всегда. Я дала ему деньги, и он, наверное, сразу же...
Она не договорила, но Ольга поняла и кивнула.
— Скорее всего, да. Я не знаю, куда он их потратил, но материалы для картины, это вряд ли. У него вообще сейчас нет ничего, что напоминало бы о живописи. Когда у нас отключили интернет за неуплату, он даже не заметил. Ему не нужен интернет, ему не нужны книги, ему не нужна музыка. Ему ничего не нужно, Валентина Ивановна. Он сидит в пустой комнате и смотрит в стену. Иногда он разговаривает сам с собой. Иногда он кричит во сне. Я перестала бояться за него, я начала бояться за себя и за Леночку.
В этот момент в прихожей раздался какой-то звук, похожий на скрип половицы. Обе женщины замерли и прислушались. Леночка по-прежнему спала, это было слышно по ровному дыханию из комнаты. Значит, это мог быть только один человек. И он вернулся раньше, чем обычно.
— Он здесь, — прошептала Ольга и поднялась со стула. Лицо ее мгновенно изменилось, приобрело то выражение, которое Валентина Ивановна видела у людей, привыкших ждать беды. Собранность, напряжение, готовность в любой момент защитить себя и своего ребенка. — Вы хотели правды, Валентина Ивановна. Сейчас вы ее увидите.
Она вышла в коридор, и Валентина Ивановна последовала за ней, хотя ноги у нее были ватными и сердце колотилось где-то в горле. В прихожей было темно, тусклая лампочка под потолком едва освещала ободранные обои и старую вешалку с потрепанными куртками. У входной двери стоял мужчина, в котором Валентина Ивановна с трудом узнала своего сына.
Сергей стоял, опираясь плечом о дверной косяк, и смотрел на них мутными глазами. Ему было тридцать шесть лет, но выглядел он на все пятьдесят. Лицо обрюзгшее, с нездоровой сероватой кожей, под глазами мешки, щеки впали, а нос, наоборот, распух и покраснел. Одежда на нем была грязная, мятая, рубашка выбилась из брюк, одна пуговица отсутствовала. От него исходил запах, сложный и неприятный, запах давно не мытого тела, запах прокисшего воздуха, запах чего-то сладковатого и тошнотворного. Он посмотрел на мать и на жену, и на лице его появилась кривая усмешка, обнажившая отсутствие переднего зуба.
— О, мама приехала, — сказал он заплетающимся языком, и голос его был хриплым, простуженным. — Какой сюрприз. Что, Ольга уже нажаловалась? Рассказала, какой я плохой? А ты что, мам, веришь? Ты же всегда веришь. Ты у нас доверчивая.
Он попытался разуться, но потерял равновесие и едва не упал, ухватившись за вешалку. Куртки с шумом посыпались на пол. Валентина Ивановна смотрела на сына и не могла произнести ни слова. Она видела его перед собой, но не узнавала. Это не мог быть ее Сережа, ее талантливый мальчик, ее гордость. Это был кто-то другой, чужой и пугающий.
— Сереженька, — выдавила она наконец, и голос ее сорвался. — Что с тобой? Что случилось?
— Что случилось? — он снова усмехнулся и сплюнул прямо на пол, в угол. Ольга вздрогнула, но промолчала, только сжала кулаки. — Ничего не случилось. Жизнь случилась, мама. Обычная жизнь. Ты не волнуйся, я в порядке. Просто немного устал. Сейчас посплю, и все будет хорошо.
Он шагнул вперед, пытаясь пройти мимо женщин в комнату, но пошатнулся и схватился за стену. Рука его оставила на обоях грязный след. Ольга смотрела на него с тем выражением, которое Валентина Ивановна не могла понять. Там не было ни злости, ни ненависти, ни страха. Там было что-то другое, что-то похожее на пустоту. Как будто она уже все пережила, все прочувствовала, и теперь внутри у нее не осталось ничего.
— Сергей, где ты был? — спросила Ольга спокойно. — Ты ушел вчера утром, сказал, что на пару часов. Тебя не было сутки. Где ты был?
— А тебе какое дело? — он огрызнулся, не глядя на нее. — Я взрослый человек, могу ходить куда хочу. Ты мне не надзиратель, поняла? И не мать. Мать, вон, стоит и молчит. А ты всегда лезешь со своими вопросами. Достала уже.
Валентина Ивановна хотела что-то сказать, вступиться за Ольгу или, наоборот, попытаться успокоить сына, но слова застряли у нее в горле. Она стояла и смотрела, как он, шатаясь, проходит в комнату и падает на диван, даже не сняв грязную обувь. Через минуту оттуда донесся храп, тяжелый и прерывистый.
Ольга подошла к вешалке, подняла упавшие куртки, аккуратно повесила их обратно. Потом взяла тряпку, вытерла грязный след на обоях. Движения ее были механическими, отработанными, как будто она делала это сотни раз. И Валентина Ивановна вдруг поняла, что так оно и было. Сотни раз. Может быть, тысячи.
— Вот так мы и живем, Валентина Ивановна, — сказала Ольга, не оборачиваясь. — Теперь вы видели. Это то, о чем я вам рассказывала. И это еще хороший день. Потому что он пришел сам и сразу лег спать. Иногда он пытается разговаривать, и тогда становится по-настоящему плохо. Он говорит странные вещи, обвиняет меня во всем, кричит, что я сломала ему жизнь. А иногда он падает и не может встать, и мне приходится тащить его в комнату, хотя я сама еле держусь на ногах от усталости. Леночка видела это однажды. Она потом неделю плакала по ночам.
Валентина Ивановна опустилась на стул в прихожей, потому что ноги ее больше не держали. Она чувствовала себя так, словно ее ударили чем-то тяжелым по голове. Все мысли разбежались, осталось только чувство огромной, невыносимой вины. Она вспомнила, как хвалила сына за успехи, как требовала от Ольги больше терпения, как переводила деньги на «материалы для творчества». Она сама, своими руками, все эти годы помогала ему катиться в пропасть, прикрывая это красивыми словами о тонкой душевной организации и непонимании окружающих.
— Ольга, — позвала она тихо. — Оля, я не знала. Я правда не знала. Он мне ничего такого не говорил. Я думала, что у вас просто семейные трудности. Я думала, что все наладится.
Ольга обернулась и посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. Потом она покачала головой и убрала тряпку в ведро под раковиной.
— Вы не хотели знать, Валентина Ивановна. Вот в чем дело. Вы не хотели знать правду. Вам было удобно думать, что Сергей все еще подающий надежды художник, которому просто не везет. А я была злой женой, которая его не понимает и не поддерживает. Так проще, правда? Проще верить в сказку, чем смотреть на реальность.
— Ты жестокая, — прошептала Валентина Ивановна, но в ее голосе не было осуждения, только горечь и признание собственной вины.
— Нет, я просто устала, — ответила Ольга. — Я устала врать. Я устала бояться. Я устала ждать, что что-то изменится. Вы не представляете, каково это, просыпаться каждое утро и думать, что сегодня будет ли он в состоянии дойти до кухни или опять пролежит весь день. Каково это, считать копейки, потому что все деньги уходят непонятно куда. Каково это, объяснять маленькой девочке, что папа не хочет с ней играть, потому что он устал. Он всегда устал, Валентина Ивановна. Всегда.
Она замолчала и подошла к окну в гостиной, глядя на серый двор, на голые деревья, на детскую площадку, где сейчас никого не было. В комнате было тихо, только храп Сергея нарушал тишину, и от этого храпа становилось еще тоскливее.
— Я помню, как он рисовал меня, — сказала вдруг Ольга негромко, и голос ее стал мягче, как будто она перенеслась в прошлое. — Это было в самом начале, когда мы только начали встречаться. Он посадил меня у окна и рисовал три часа подряд. Почти не разговаривал, только иногда бросал на меня взгляд и снова склонялся над листом. А потом показал мне рисунок, и я не узнала себя. Я была на нем красивая, одухотворенная, как будто светящаяся изнутри. Я спросила, почему он нарисовал меня не похожей, а он сказал, что нарисовал то, что видит. Он видел меня такой, понимаете? Он видел во мне то, чего я сама в себе не видела. И я влюбилась в него за это. За то, как он смотрел на мир. За то, как он умел видеть красоту в самых обычных вещах.
Валентина Ивановна слушала и чувствовала, как слезы подступают к глазам. Она тоже помнила Сергея таким. Помнила, как он рисовал осенний парк, и листья на его картине казались живыми, трепещущими на ветру. Помнила, как он часами смешивал краски, добиваясь нужного оттенка, и лицо его в эти моменты было сосредоточенным и счастливым. Где тот мальчик? Куда он исчез?
— А потом все исчезло, — продолжила Ольга. — Постепенно, незаметно. Сначала он стал рисовать реже. Потом перестал совсем. Говорил, что нет вдохновения, что вокруг все серое и безрадостное, что он не может творить в такой обстановке. Я пыталась его вдохновить, честно пыталась. Водила на выставки, покупала альбомы с репродукциями, заказывала хорошие краски из-за границы. Все было бесполезно. Он даже не открывал их. Они так и лежат на балконе, новые, запечатанные. А он лежит на диване и смотрит в потолок. И так день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Я уже не помню, когда он в последний раз брал в руки кисть. Это было так давно, что кажется сном.
В коридоре снова послышался шорох. На этот раз из детской комнаты вышла Леночка, маленькая девочка в розовой пижаме с кроликами, с растрепанными после сна волосами и заспанными глазами. Она остановилась в дверях, потирая кулачком глаз, и посмотрела на взрослых.
— Мама, — сказала она тоненьким голоском, — я проснулась. А кто это?
Она смотрела на Валентину Ивановну с любопытством и легким недоверием, как все дети смотрят на незнакомых людей. Ольга подошла к дочери, подхватила ее на руки и прижала к себе, словно защищая от всего мира.
— Это бабушка Валя, доченька, — сказала она мягко. — Она приехала в гости. Поздоровайся.
— Здравствуйте, бабушка Валя, — вежливо сказала Леночка, но из рук матери не выпуталась. — А папа дома?
— Папа спит, — ответила Ольга, и в голосе ее прозвучало то напряжение, которое она так старалась скрыть. — Он устал. Давай не будем его беспокоить.
Леночка кивнула, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение, и Валентина Ивановна это заметила. Маленькая девочка радовалась, что отец спит и не будет ее беспокоить. Четырехлетний ребенок боялся своего отца. От этого осознания Валентине Ивановне стало так горько, что она с трудом сдержала слезы.
— Хочешь, я тебе почитаю? — предложила Ольга дочери, уводя ее обратно в детскую. — А потом мы с тобой пойдем гулять, если хочешь. На улице солнышка нет, но можно покормить голубей.
— Хочу, — ответила Леночка и обняла мать за шею. — Мамочка, а почему бабушка такая грустная?
Дверь в детскую закрылась, и Валентина Ивановна осталась одна в коридоре. Она стояла, прислонившись к стене, и слушала, как в соседней комнате храпит ее сын, а за другой дверью Ольга читает дочери сказку тихим, успокаивающим голосом. Эти два звука, такие разные, такие противоположные, казались символами всей этой семьи. Разрушение и любовь. Безнадежность и надежда.
Она прошла в гостиную, где на диване спал Сергей. Он лежал на спине, широко раскинув руки, и лицо его во сне было почти спокойным, почти похожим на прежнего Сергея, каким она его помнила. Только запах, тяжелый и приторный, и грязная одежда, и сбитые костяшки пальцев на правой руке напоминали о том, что это другой человек. Валентина Ивановна села на стул рядом с диваном и долго смотрела на сына, пытаясь найти в его чертах того мальчика, которого она растила.
Она помнила, как он впервые взял в руки карандаш. Ему было три года, и он нарисовал на обоях в коридоре огромную кривую рыбу. Она хотела наругать его, но потом посмотрела на этот рисунок и увидела, что у рыбы есть чешуя, плавники, хвост, все как у настоящей, только пропорции детские. Она не стала его наказывать, а купила ему альбом и цветные карандаши. Так начался его путь художника.
Она помнила его первую выставку в школе. Сергею было десять, и он нарисовал портрет матери, который повесили в актовом зале на самом видном месте. Она тогда плакала от гордости, хотя старалась не показывать слез. Все учителя говорили, что у мальчика талант, что его нужно развивать, что он далеко пойдет. И она верила. Так верила, что не замечала, как постепенно, шаг за шагом, он отдаляется от живописи, как его энтузиазм сменяется апатией, как он все чаще говорит о том, что никто не понимает его искусство.
А потом был институт, и новые надежды, и новые разочарования. Сергей говорил, что преподаватели не ценят его талант, что они требуют от него какой-то ерунды, что он не хочет рисовать «на заказ». Он хотел творить свободно, выражать себя, а не подстраиваться под чьи-то ожидания. Валентина Ивановна поддерживала его в этом, она тоже считала, что настоящий талант должен идти своим путем. Но теперь она понимала, что это была ошибка. Что она должна была настоять, чтобы он получил нормальное образование, чтобы он научился работать, а не ждать вдохновения. Что она должна была быть строже, а не потакать его капризам. Что ее любовь ослепила ее, и она не видела, как сын катится вниз.
— Сережа, — прошептала она, дотрагиваясь до его руки. — Сереженька, что же с тобой стало?
Он не проснулся, только дернул рукой и что-то неразборчиво пробормотал во сне. Валентина Ивановна отдернула руку и заплакала. Она плакала тихо, беззвучно, чтобы не разбудить сына и не напугать внучку. Слезы катились по ее лицу, размывая тщательно нанесенный макияж, и она чувствовала себя такой беспомощной, какой не чувствовала никогда в жизни.
Через некоторое время дверь детской открылась, и вышла Ольга. Она переоделась в чистую футболку и собрала волосы в аккуратный хвост. Леночка возилась в своей комнате, собирала игрушки для прогулки.
— Я пойду с ней на улицу, — сказала Ольга, заглядывая в гостиную. — Ей нужно подышать воздухом. А вы побудьте с ним, если хотите. Только не пытайтесь с ним говорить, когда он проснется в таком состоянии. Это бесполезно. Он вас не услышит, только разозлится. И не давайте ему денег, пожалуйста, что бы он ни говорил.
— Ольга, постой, — Валентина Ивановна поднялась со стула и подошла к снохе. — Я хочу спросить у тебя. Только честно. Ты его еще любишь?
Ольга замерла на мгновение, потом посмотрела на спящего мужа, и в ее взгляде промелькнуло что-то неуловимое.
— Я не знаю, — ответила она наконец. — Я люблю того Сережу, каким он был раньше. Того, который рисовал меня у окна. Того, который мог часами рассказывать про игру света и тени. Того, который обещал мне, что мы будем самой счастливой семьей на свете. Но этого Сережи больше нет. И я не знаю, вернется ли он когда-нибудь. Я ждала много лет, Валентина Ивановна. Я очень устала ждать.
— А если он изменится? Если я помогу ему, заберу к себе, найду хороших врачей? Ты бы тогда осталась?
Ольга покачала головой и поправила сумку на плече.
— Вы задаете вопросы, на которые у меня нет ответов. Сначала нужно, чтобы он сам захотел измениться. А он не хочет. Ему удобно так, как есть. Удобно лежать на диване и жалеть себя. Удобно обвинять всех вокруг в своих бедах. Удобно ничего не делать и ни за что не отвечать. Я не могу заставить его захотеть. И вы не можете. Это должно идти изнутри. А изнутри у него сейчас пустота.
Она повернулась и пошла в коридор, где ее уже ждала одетая Леночка, в красной курточке и смешной шапке с помпоном.
— Мама, мы пойдем кормить голубей? — спросила девочка, подпрыгивая от нетерпения.
— Пойдем, маленькая, пойдем.
Входная дверь хлопнула, и в квартире стало тихо. Только храп Сергея нарушал тишину. Валентина Ивановна осталась одна, если не считать спящего сына. Она сидела на стуле и смотрела на него, пытаясь понять, когда именно произошел тот момент, после которого все пошло не так. Может быть, когда его не приняли в Союз художников? Может быть, когда одна галерея отказалась выставлять его картины? Может быть, когда Ольга забеременела, и он испугался ответственности? А может быть, это началось гораздо раньше, еще в детстве, когда она внушала ему, что он особенный, что обычные правила не для него, что он выше всей этой суеты?
Она вспомнила, как Сергей подростком отказывался делать домашние задания, потому что они «убивают в нем творческое начало». И она поддерживала его, шла в школу, ругалась с учителями, требовала, чтобы к ее сыну было особое отношение. Она вспомнила, как он бросил подработку в рекламном агентстве, потому что «там требуют рисовать всякую ерунду, а не искусство». И она давала ему деньги, чтобы он мог сосредоточиться на творчестве. Она вспомнила, как он перестал общаться с друзьями, которые пытались ему помочь, называя их «бездарными ремесленниками», и она соглашалась с ним, потому что не хотела, чтобы кто-то обижал ее сына.
И вот теперь ее сын лежит на диване, грязный, опустившийся, потерявший все, что у него было. И в этом есть ее вина. Она это понимала, и от этого понимания ей становилось тошно. Она вырастила его в тепличных условиях, защищая от любых трудностей, и в результате он оказался совершенно не приспособлен к жизни. Когда реальность ударила его, он не смог справиться. И вместо того, чтобы бороться, он сдался. Удобно устроился на дне и обвинил во всем окружающих.
Прошло еще около часа, и Сергей начал просыпаться. Сначала он заворочался на диване, потом застонал, потом открыл глаза и уставился в потолок мутным взглядом. Валентина Ивановна сидела тихо, боясь пошевелиться.
— Мама, — сказал он, не поворачивая головы. Голос его был сиплым, еле слышным. — Ты здесь. Я думал, мне приснилось. Дай воды, а?
Она встала, пошла на кухню, налила стакан воды из-под крана и принесла ему. Он взял стакан дрожащими руками, сделал несколько глотков, поморщился и поставил стакан на пол рядом с диваном.
— Голова раскалывается, — пожаловался он. — И тошнит. У тебя нет таблетки какой-нибудь?
— Сейчас посмотрю, — Валентина Ивановна снова пошла на кухню, нашла в аптечке обезболивающее, вернулась и протянула сыну. Он проглотил таблетку, запил остатками воды и снова уронил голову на подушку.
— Ты бы поела, — сказала она. — Хочешь, я суп разогрею? Ольга варила, на плите стоит кастрюля.
— Не хочу, — буркнул он. — Ничего не хочу. Оставь меня в покое. Ты приехала, чтобы меня жизни учить? Давай, начинай. Я готов слушать. Очередная лекция о том, какой я бесталанный и никчемный. От Ольги я это слышу каждый день, теперь еще и от тебя послушаю.
— Я не хочу тебя учить, — тихо сказала Валентина Ивановна. — Я хочу понять. Что с тобой происходит, Сережа? Почему ты не рисуешь? Ты же так любил живопись. У тебя был такой талант.
— Был, да сплыл, — он криво усмехнулся, показав дырку на месте зуба. — Не было никакого таланта, мама. Это ты его придумала. А я просто неплохо владел техникой, вот и все. Настоящий талант пробивается, несмотря ни на что. А я не пробился. Значит, не было таланта.
— Неправда! — горячо возразила она. — У тебя был талант. Тебе все говорили. Твои учителя, твои однокурсники, все, кто видел твои работы. Ты не мог все потерять просто так.
— Мог, — сказал он и закрыл глаза. — Как видишь, мог. Знаешь, мама, я устал. Я очень устал от всех этих разговоров. От Ольгиных претензий, от твоих ожиданий, от собственного бессилия. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Просто оставили в покое. Я не прошу у вас ничего, только одного, не трогайте меня.
— Но ты же так себя погубишь, — прошептала она. — Сережа, посмотри на себя. Ты же взрослый мужчина, у тебя жена, дочь. Ты должен взять себя в руки.
— Никому я ничего не должен, — отрезал он. — И Ольге я не нужен. Ей нужен был успешный художник, а не то, что от него осталось. А дочь... Она меня даже не знает. Я для нее просто мужик, который спит на диване и иногда кричит по ночам. Она меня боится, мама. Я вижу, как она на меня смотрит. Думаешь, мне от этого хорошо?
— Так сделай что-нибудь, чтобы она не боялась! — воскликнула Валентина Ивановна. — Вернись к живописи, найди работу, измени свою жизнь. Ты же еще молодой, у тебя все впереди. Нельзя так раскисать.
— А если я не хочу? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то такое, отчего у нее похолодело внутри. — Если я не хочу ни живописи, ни работы, ни семьи? Если я вообще ничего не хочу? Что тогда?
Валентина Ивановна не знала, что на это ответить. Она смотрела на сына и видела перед собой не взрослого мужчину, а ребенка, который потерялся в темном лесу и не хочет искать дорогу домой. Ему было удобно в этом лесу. Там не было ответственности, не было ожиданий, не было разочарований. Была только пустота и возможность бесконечно жалеть себя.
— Я заберу тебя к себе, — сказала она решительно. — Поживешь у меня, в спокойной обстановке, отдохнешь, придешь в себя. Я найду хороших специалистов, которые помогут тебе. Мы со всем справимся, Сережа. Как в детстве, помнишь? Ты всегда мог на меня положиться.
— Как в детстве, — повторил он с горечью. — А что было в детстве, мама? Ты работала с утра до ночи, а я сидел один в пустой квартире и рисовал. Рисовал, потому что больше мне нечем было заняться. Я рисовал тебя, представляя, как ты придешь домой и похвалишь меня. А ты приходила уставшая, еле живая, и говорила: «Молодец, Сережа, только завтра, хорошо? Завтра посмотрю». И так день за днем. А потом я вырос, и оказалось, что рисовать для того, чтобы тебя порадовать, больше не имеет смысла. Ты все равно мной гордилась, даже когда гордиться было нечем.
Она слушала его и не могла сдержать слез. Неужели она была такой плохой матерью? Неужели она что-то упустила, недодала, недолюбила? Она ведь так старалась, так хотела, чтобы у него было все самое лучшешее. Она работала на износ, отказывала себе во всем, только чтобы он ни в чем не нуждался. И вот чем это обернулось.
— Ты не виновата, мама, — сказал он вдруг, словно прочитав ее мысли. — Не кори себя. Дело не в тебе. Дело во мне. Я сам все испортил. И я не знаю, как это исправить. Может быть, уже никак. Может быть, проще оставить все как есть.
— Нет, — твердо сказала она. — Я не оставлю. Я не дам тебе пропасть. Ты мой сын, и я буду бороться за тебя до конца.
В этот момент входная дверь открылась, и в квартиру вошли Ольга с Леночкой. Девочка была раскрасневшаяся от прогулки, в руках она держала пакетик с остатками хлеба, которым они кормили голубей. Увидев, что отец проснулся, она замерла в дверях гостиной и прижалась к матери.
— Привет, папа, — сказала она тихо и неуверенно.
— Привет, мышонок, — ответил Сергей, не поднимаясь с дивана. Голос его прозвучал почти ласково, но в нем не было той энергии, которая должна быть у отца, общающегося с маленькой дочерью. — Хорошо погуляли?
— Мы кормили голубей, — сказала Леночка, немного осмелев. — И еще видели большую собаку. Она была добрая и виляла хвостом.
— Это хорошо, — сказал он и снова закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.
Леночка еще немного постояла в дверях, потом потянула мать за руку в сторону детской. Ольга бросила быстрый взгляд на свекровь и на мужа, и в этом взгляде читалось все: и боль, и усталость, и какая-то отчаянная решимость, которая зрела в ней уже много месяцев.
— Валентина Ивановна, можно вас на кухню на минуту? — спросила она тихо.
Валентина Ивановна кивнула и, еще раз взглянув на сына, который снова проваливался в тяжелое забытье, вышла вслед за снохой. На кухне Ольга плотно закрыла дверь и включила воду в кране, чтобы их разговор не был слышен в комнатах.
— Я хочу вам кое-что сказать, — начала она, и голос ее звучал тверже, чем раньше. — Я много думала в последнее время. И сегодня, пока мы гуляли, я тоже думала. И я приняла решение.
— Какое решение? — спросила Валентина Ивановна, хотя сердце ее уже сжалось в предчувствии беды.
— Я больше не могу так жить. Я не могу смотреть, как он губит себя и как это сказывается на Леночке. Она уже сейчас его боится, а что будет дальше? Когда она станет старше? Когда она начнет понимать, что ее отец не такой, как другие папы? Что он не работает, не заботится о семье, что от него плохо пахнет, что он говорит странные вещи? Я не хочу, чтобы она выросла с мыслью, что это нормально.
— Что ты хочешь этим сказать? — Валентина Ивановна почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног во второй раз за этот день.
— Я хочу развестись с Сергеем и уехать. К моей маме, в область. Там у нее дом, небольшой, но места хватит на нас двоих. Леночка пойдет в садик, я найду работу. Это будет трудно, но лучше так, чем продолжать этот кошмар.
На последнем слове Ольга запнулась, но тут же взяла себя в руки и продолжила. Валентина Ивановна смотрела на нее и видела перед собой не уставшую, измученную женщину, какой она предстала перед ней утром, а человека, принявшего трудное решение и готового идти до конца.
— Ты не можешь так поступить, — прошептала она. — Он же без тебя пропадет. Ты единственный человек, который его еще как-то держит. Если ты уйдешь, он сорвется окончательно.
— Валентина Ивановна, — Ольга покачала головой, и в голосе ее прозвучала горечь, — я не держу его. Я уже давно его не держу. Я просто нахожусь рядом, убираю за ним, кормлю его, даю ему деньги, когда он просит. Но я не удерживаю его от падения. Он падает, и я падаю вместе с ним. И Леночка падает. А я этого не хочу. Я хочу, чтобы у нее была нормальная жизнь. Я имею на это право. И она имеет на это право.
— Но ты же любила его, — Валентина Ивановна схватилась за последнюю соломинку, как утопающий. — Ты же сама говорила, что любила того Сережу. Неужели ничего не осталось?
— Осталась память, — ответила Ольга. — Память и боль. И еще страх. Страх за дочь. И этот страх сильнее всего остального. Я долго думала, что смогу ему помочь. Что моя любовь его спасет. Но я ошиблась. Моя любовь не спасла его, а меня саму чуть не погубила. Я теряю себя, Валентина Ивановна. Я забыла, какая я на самом деле. Я превратилась в домработницу при человеке, который даже не замечает моего присутствия. И я больше так не хочу.
Она замолчала, и на кухне стало тихо, только вода шумела в кране. Валентина Ивановна стояла, прислонившись к холодильнику, и не знала, что сказать. Она понимала Ольгу. Понимала, как никто другой. Но где-то внутри нее боролись два чувства: желание защитить сына и понимание того, что Ольга права.
— Я могу что-то сделать, чтобы ты передумала? — спросила она наконец.
— Вы можете помочь Сергею, — ответила Ольга. — По-настоящему помочь. Не деньгами, не жалостью, не обещаниями. Найдите ему хороших врачей. Убедите его лечиться. Заберите его к себе, если нужно. Но не оставляйте его одного. Потому что если он останется один в этой квартире, я даже боюсь представить, чем это закончится.
— Ты думаешь, он согласится? Думаешь, он поедет со мной?
— Я не знаю. Но если вы его мать, вы должны попробовать. Вы должны сделать то, что не смогла сделать я. Потому что вы для него авторитет. Я для него давно никто. Пустое место. Источник раздражения. А вы его мама. Он вас любит, даже если не показывает этого. Поговорите с ним. Не сейчас, когда он в таком состоянии, а когда он придет в себя. Скажите ему, что он нужен вам. Что вы не хотите его потерять.
Валентина Ивановна слушала и кивала. В голове у нее уже зрел план. Она действительно могла забрать сына к себе, в свой маленький городок, где тихо, спокойно, где нет московской суеты и соблазнов. Она могла найти врачей, которые помогут ему справиться с его состоянием. Она могла быть рядом с ним каждый день, как в детстве. Может быть, еще не поздно? Может быть, это шанс?
— А ты? — спросила она. — Ты уедешь прямо сейчас?
— Я уеду завтра утром, — сказала Ольга. — Я уже собрала вещи, пока вы были здесь. У меня не так много вещей, только самое необходимое. Леночкины игрушки, моя одежда, документы. Остальное неважно. Я позвоню вам, когда устроюсь на новом месте. Если захотите, сможете приезжать к Леночке в гости. Она ваша внучка, я не буду препятствовать вашему общению. Но с Сергеем я видеться больше не хочу. По крайней мере, пока он не изменится. А изменится ли он, я не знаю.
Валентина Ивановна хотела что-то возразить, но поняла, что любые слова сейчас будут лишними. Ольга все решила. Она прошла точку невозврата, и теперь ее ничто не могло остановить. Оставалось только принять это и попытаться спасти то, что еще можно было спасти.
— Я поговорю с ним, — сказала она тихо. — Я сделаю все, что смогу.
— Я надеюсь, — ответила Ольга и выключила воду. — А теперь извините, мне нужно уложить Леночку. У нее был долгий день.
Она вышла из кухни, и Валентина Ивановна осталась одна. Вечер опускался на город, и в окне уже сгущались сумерки. Она стояла у плиты и смотрела на кастрюлю с остывшим супом, который так никто и не поел, и думала о том, как странно повернулась жизнь. Она приехала сюда утром, полная праведного гнева и желания защитить сына от несправедливых обвинений. А теперь она понимала, что обвинения были справедливыми, что сын ее болен и что спасать его нужно не от Ольги, а от самого себя.
Она вернулась в гостиную и снова села на стул рядом с диваном. Сергей спал тревожным сном, ворочался, что-то бормотал, временами вздрагивал всем телом. Валентина Ивановна смотрела на него и думала, что завтра начнется новая жизнь. Трудная, непредсказуемая, пугающая. Но другой дороги у нее не было. Она не могла бросить своего ребенка, даже если этот ребенок давно вырос и превратился в чужого, малоприятного человека. Она была его матерью, и это значило больше, чем все остальное.
Ночью, когда все в квартире уснули, Валентина Ивановна вышла на кухню и налила себе чаю. Спать ей не хотелось, слишком много мыслей роилось в голове. Она сидела за столом, грела руки о горячую кружку и смотрела в темное окно, за которым горели редкие фонари. Где-то там, за стенами этой квартиры, текла обычная жизнь, люди смеялись, спорили, любили друг друга, строили планы на будущее. А здесь, в этих четырех стенах, разворачивалась тихая катастрофа, и она, Валентина Ивановна, оказалась в самом ее центре.
Она вспомнила разговор с Ольгой, и ей стало горько. Она потеряла сноху, но что еще важнее, она почти потеряла сына. И теперь ей предстояло вытаскивать его из этого состояния, не зная точно, получится ли у нее. Но она знала одно: она будет пытаться. До последнего. Потому что она мать.
Утром Валентина Ивановна проснулась рано, когда за окном еще только начинало светать. Она спала в кресле, укрывшись старым пледом, и все тело затекло от неудобной позы. В квартире было тихо. Она прислушалась: из гостиной доносилось ровное дыхание Сергея, из детской ни звука, но в коридоре горел свет.
Она поднялась и вышла из гостиной. В прихожей стояли два больших чемодана и несколько сумок. Ольга, уже одетая для выхода, застегивала куртку на сонной Леночке, которая еле стояла на ногах и терла глаза кулачками.
— Вы уже уходите? — спросила Валентина Ивановна, хотя вопрос был глупым, все и так было понятно.
— Да, — ответила Ольга, не оборачиваясь. — Такси уже ждет внизу. Я не хотела вас будить.
Она выпрямилась и посмотрела на свекровь. Лицо ее было спокойным, только под глазами залегли глубокие тени, говорившие о бессонной ночи.
— Я оставила вам свой новый номер телефона на столе в кухне, — сказала она. — И адрес. Если захотите приехать к Леночке, предупредите заранее.
— Оля, — Валентина Ивановна шагнула к ней, не зная, что сказать. — Ты... Ты прости меня. За все. За то, что не верила тебе. За то, что всегда защищала его. Я была слепая. Я не хотела видеть правду.
— Я не держу на вас зла, — ответила Ольга, и голос ее дрогнул впервые за все это время. — Вы его мать. Я понимаю, почему вы так себя вели. Но теперь вы знаете правду. И только от вас зависит, что будет дальше.
Она наклонилась к Леночке и поправила ей шапку.
— Скажи бабушке до свидания, доченька.
— До свидания, бабушка Валя, — послушно повторила девочка, все еще не до конца проснувшаяся и не понимающая, что происходит. — Мы поедем к другой бабушке?
— Да, маленькая, поедем к другой бабушке, — сказала Ольга, беря в руки один из чемоданов. — Там будет хорошо, вот увидишь. У нас будет новая комната, и сад, и, может быть, мы заведем котенка.
— А папа с нами поедет? — спросила Леночка, и в ее голосе прозвучала надежда пополам с тревогой.
— Нет, папа пока останется здесь, — ответила Ольга, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ему нужно отдохнуть.
Леночка кивнула, не задавая больше вопросов, и в этот момент Валентина Ивановна поняла, что девочка, скорее всего, испытала облегчение от того, что отец не поедет с ними. И это было самым печальным во всей этой ситуации.
Ольга взяла чемоданы и стала спускаться по лестнице, стараясь не шуметь. Валентина Ивановна взяла на руки сонную Леночку и понесла ее следом, вдыхая запах детских волос и чувствуя, как сжимается сердце. У подъезда их ждало такси, старенький седан с помятым крылом. Ольга загрузила вещи в багажник, потом взяла дочь из рук свекрови и усадила на заднее сиденье.
— Ну, вот и все, — сказала она, поворачиваясь к Валентине Ивановне. — Я позвоню вам через пару дней. Вы там... Берегите себя. И его берегите. Может быть, еще не поздно.
— Спасибо тебе, — тихо сказала Валентина Ивановна. — За все спасибо. Ты сильная женщина, Оля. Я всегда это знала. Прости, что не говорила тебе этого раньше.
Ольга ничего не ответила, только кивнула, села в машину и закрыла дверь. Такси тронулось и скрылось за поворотом, оставив после себя только запах выхлопных газов и ощущение пустоты. Валентина Ивановна стояла у подъезда и смотрела вслед машине, пока та совсем не скрылась из виду. Потом она развернулась и медленно пошла обратно в квартиру, где на диване спал ее сын, и где теперь нужно было начинать все сначала.
Когда она поднялась, Сергей уже не спал. Он сидел на диване, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Услышав шаги матери, он поднял голову и посмотрел на нее воспаленными глазами.
— Они уехали? — спросил он хрипло.
— Уехали, — ответила Валентина Ивановна, садясь рядом с ним на диван. — Ольга с Леночкой уехали к ее матери.
Сергей долго молчал, глядя в пол. Потом он вдруг засмеялся, и смех этот был нехороший, истеричный, с надрывом.
— Вот и отлично, — сказал он, продолжая смеяться. — Вот и замечательно. Давно пора. Пусть едут. Мне никто не нужен. У меня все хорошо. У меня все прекрасно.
— Сережа, перестань, — она взяла его за руку, но он вырвал руку и вскочил с дивана.
— А что ты мне сделаешь? — закричал он вдруг, срываясь на фальцет. — Что ты мне сделаешь, мама? Ты тоже хочешь меня бросить, как Ольга? Давай, бросай! Все бросайте! Оставьте меня одного, и дело с концом. Может, так будет лучше. Может, я этого и заслуживаю.
— Я не брошу тебя, — тихо сказала она. — Я никогда тебя не брошу. Ты мой сын.
Он остановился и посмотрел на нее. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, но тут же погасло.
— Зря, — сказал он и снова сел на диван. — Зря, мама. Я пропащий человек. Ты не сможешь мне помочь. Уже никто не сможет.
— А мы попробуем, — ответила она с той твердостью, которая появляется у матерей в самые трудные моменты. — Попробуем вместе. Ты и я. Как раньше, когда ты был маленьким. Помнишь, как ты боялся темноты, и я сидела рядом с твоей кроватью, пока ты не засыпал? Я и сейчас буду рядом. Пока тебе это нужно.
Сергей ничего не сказал, только опустил голову и закрыл лицо руками. Плечи его затряслись, и Валентина Ивановна поняла, что он плачет. Впервые за много лет. Она придвинулась к нему и обняла за плечи, как обнимала в детстве, когда он приходил к ней со своими бедами, маленькими и большими. Тогда она могла решить все его проблемы, просто прижав к себе и погладив по голове. Сейчас все было гораздо сложнее, но она не собиралась сдаваться.
— Мы справимся, — шептала она, гладя его по взлохмаченным волосам. — Мы обязательно справимся. Ты только не сдавайся. Слышишь меня? Не сдавайся.
За окном занимался новый день, серый и пасмурный, как и вчера. Где-то далеко, в электричке, увозившей их в новую жизнь, сидела Ольга с Леночкой, и девочка, прислонившись к плечу матери, смотрела на проплывающие за окном леса и поля. А в московской квартире, где еще вчера жила семья, теперь остались двое: мать и сын, и впереди у них была долгая дорога, полная неизвестности и надежды.
Вечером того же дня, когда Леночка уже спала в новой кровати в доме своей второй бабушки, а Сергей, утомленный переживаниями, забылся тяжелым сном на старом диване, Ольга и Валентина Ивановна говорили по телефону. Разговор был коротким и скомканным, как все разговоры после расставания.
— Как вы доехали?
— Нормально. Леночка спит. Здесь холоднее, чем в Москве, но ничего, привыкнем.
— Оля, ты точно не передумаешь?
— Валентина Ивановна, я не передумаю. Я долго шла к этому решению. Слишком долго. Теперь все, точка.
— Я понимаю. Я просто спросила.
— Как он?
— Спит. Я дала ему успокоительное. Завтра пойдем к врачу, я договорилась. Будем лечиться.
— Дай бог, чтобы получилось. Я правда этого хочу, вы не думайте.
— Я знаю, Оля. Я знаю.
— Вы будете звонить? Леночке?
— Конечно буду. Каждый день. Она моя внучка, я ее очень люблю.
— Тогда до связи.
— До связи, Оля.
Валентина Ивановна положила телефон на стол и долго сидела в тишине, глядя на спящего сына. Потом она встала, подошла к балконной двери и выглянула наружу. Там, в углу, заваленный старыми коробками, стоял мольберт, покрытый толстым слоем пыли. Она отодвинула коробки, с трудом высвободила мольберт и принесла его в комнату. Протерла влажной тряпкой деревянную раму, поправила крепления. Потом нашла на балконе коробку с красками, теми самыми, запечатанными, которые когда-то заказывала Ольга. Кисти высохли, но она знала, что их можно восстановить.
Она поставила мольберт напротив дивана, так, чтобы Сергей, когда проснется, сразу увидел его. Может быть, это глупо, может быть, это ничего не изменит. Но она хотела, чтобы он помнил. Чтобы он знал, что все еще можно вернуть, если очень захотеть.
— Мама, — раздался вдруг голос с дивана. Сергей не спал, он смотрел на мольберт широко открытыми глазами. — Зачем ты это принесла?
— Чтобы ты помнил, — ответила она просто. — Чтобы ты помнил, кто ты есть.
Он долго молчал, глядя на старый мольберт, на котором когда-то создавал свои лучшие работы. Потом перевел взгляд на мать и тихо сказал:
— Я не знаю, смогу ли. Я боюсь, что разучился. Боюсь, что у меня больше нет таланта.
— А ты попробуй, — сказала она. — Просто попробуй. Возьми кисть и проведи одну линию. Всего одну. А там видно будет.
Он ничего не ответил, только отвернулся к стене и натянул одеяло до подбородка. Валентина Ивановна вздохнула, но не стала настаивать. Она понимала, что такие вещи не делаются быстро. На это уйдут недели, месяцы, может быть, годы. Но первый шаг был сделан. Мольберт стоял посреди комнаты, как напоминание о прошлом и как символ надежды на будущее.
Ночью, когда Валентина Ивановна уже спала в кресле, Сергей вдруг поднялся с дивана и подошел к мольберту. Он провел рукой по деревянной раме, ощущая знакомую текстуру под пальцами. Потом открыл коробку с красками и долго смотрел на нетронутые тюбики. Взял один, выдавил немного краски на палитру, которую нашел тут же, в коробке. Нашел кисть, старую, но еще пригодную для работы. И, поколебавшись минуту, сделал первый мазок на чистом листе бумаги, прикрепленном к мольберту.
Это была всего лишь линия. Неровная, неуверенная, совсем не такая, как раньше. Но это было начало. И в темноте комнаты, освещенной только уличным фонарем, он вдруг почувствовал что-то, чего не чувствовал уже очень давно. Что-то похожее на желание жить.
Завтра будет новый день. И этот день покажет, что будет дальше. А пока в квартире было тихо, и только старая кисть скользила по бумаге, оставляя за собой след. След, который мог стать дорогой обратно, к себе настоящему. Или не стать. Этого пока не знал никто.
Где-то в ночной электричке, за много километров от Москвы, проснулась Леночка и попросила пить. Ольга подала ей бутылку с водой и снова укрыла одеялом. Девочка засыпала, бормоча что-то про голубей и большую собаку, и лицо ее было спокойным. Она еще не понимала, что ее жизнь изменилась навсегда, что теперь все будет по-другому. Но, может быть, это было и к лучшему. Может быть, новая жизнь окажется лучше старой. Кто знает?
— Мама, а мы еще увидим папу? — спросила вдруг Леночка, уже засыпая.
— Может быть, — ответила Ольга, глядя в темноту за окном. — Когда-нибудь. Если он захочет нас увидеть.
— А он захочет?
— Я не знаю, маленькая. Спи. Завтра будет новый день.
— Спокойной ночи, мама.
— Спокойной ночи, моя хорошая.
Электричка мчалась сквозь ночь, унося их все дальше от старой жизни. А в московской квартире стоял мольберт, и на нем лежал лист бумаги с единственной линией. Линией, которая могла стать началом новой картины. Или не стать. Будущее покажет.