Не родись красивой 2 - 63
Полине всё чаще казалось, что боль Дмитрия становится уже не только телесной. Ожоги понемногу затягивались, перевязки перестали быть такими мучительными, как в первые недели. А вот ожидание известий становилось всё тяжелее. Он словно жил от почты до почты. Никогда не спрашивал первым, никогда не жаловался, но Полина замечала, как менялось его лицо, когда в коридоре громко говорили, что пришла почта. И как долго он потом молчал, когда для него корреспонденции не было.
Ей очень хотелось, чтобы человек, ради которого Дмитрий столько недель цеплялся за жизнь, действительно ждал его. Но человек предпочитал не отвечать.
Разговоры о Дмитрии не отпускали Нину. Чем дольше она наблюдала за тем, как он терпит боль, как молча переносит перевязки, как по нескольку раз в день спрашивает, не было ли почты, тем сильнее проникалась его судьбой. Она была человеком горячим, прямым и никогда не могла спокойно смотреть на чужое горе.
Несколько раз она начинала говорить об этом Полине, потом махала рукой и уходила. Но однажды вечером, когда госпиталь наконец затих, Нина села за стол, достала лист бумаги и решительно сказала сама себе:
— Нет, так нельзя. Надо писать.
Она долго думала, с чего начать письмо. Несколько раз начинала заново, а потом стала писать так, как чувствовала. Она рассказала Лене всю правду. Не скрыла, что ранения у Дмитрия очень тяжёлые, что, скорее всего, после госпиталя его комиссуют. Написала, что прежней силы у него уже не будет, что работать, как раньше, он, вероятно, не сможет. Но тут же добавила, что самое главное — он жив. Что шрамы на груди, на лице, на лбу — не самое страшное. Мужчину они не уродуют, а напоминают о том, через что ему пришлось пройти. Она убеждала Лену не смотреть на ожоги и ранения, а помнить о человеке, которого та любит. Просила чаще писать ему письма, поддерживать его, а если есть хоть малейшая возможность — приехать. В конце Нина призналась, что Дмитрий очень ждёт писем, хотя сам об этом почти не говорит.
Закончив, она перечитала написанное, тяжело вздохнула и отправила треугольник, уверенная, что поступила правильно.
Ответ опять задерживался. Но всё же пришел. В тот день Нина получила конверт прямо в руки. Она сразу увидела обратный адрес, торопливо спрятала письмо в карман халата и убежала в дальний конец коридора. Почему-то открывать его при всех ей не хотелось.
Она села на старую скамью возле окна, развернула аккуратно сложенный листок и начала читать. Чем дальше скользили её глаза по строчкам, тем сильнее менялось лицо. Улыбка исчезла. Потом дрогнули губы. А ещё через минуту она уже сидела, закрыв письмо руками, и слёзы одна за другой падали ей на колени.
Лена писала холодно и сухо. Она просила больше не вмешиваться в её жизнь и не пытаться воздействовать на её совесть. Напоминала, что Дмитрий ей не муж, а всего лишь знакомый. Писала, что сама живёт в маленьком мордовском посёлке, куда попала по эвакуации, не имеет ни собственного угла, ни вещей, ни уверенности в завтрашнем дне. После войны возвращаться ей некуда — в Никольске у неё не было ни жилья, ни имущества. Только комната в рабочем общежитии. Связывать свою судьбу с человеком, который останется инвалидом, она не может, потому что тогда им обоим придётся жить в нищеты. В конце она ещё раз попросила медицинский персонал больше ей не писать, не беспокоить и не призывать к состраданию.
Нина перечитала письмо еще раз и долго сидела неподвижно. Внутри всё кипело. Было горько, обидно, несправедливо. Она не могла понять, как можно отказаться от человека только потому, что он вернулся с войны израненным. Перед глазами стоял Дмитрий — молчаливый, терпеливый, стиснувший зубы во время перевязок, благодарный за каждую кружку воды. Больше всего Нину мучила даже не злость на Лену, а чувство предательства. Она не представляла, как теперь смотреть Дмитрию в глаза и что сказать ему, если он спросит, пришёл ли ответ.
Именно в таком состоянии Полина и нашла её. Та даже не услышала её шагов.
— Нина... Что случилось?
Нина молча подняла заплаканные глаза. Ни слова не сказала. Только протянула Полине письмо.
Полина медленно и долго читала. Каждая новая строчка будто резала по сердцу. Когда она закончила, руки её бессильно опустились. Она молчала. Перед глазами стоял не Дмитрий, а Митька — тот самый мальчишка из Верхнего Лога, который всю жизнь упрямо шёл вперёд, преодолевая одну беду за другой. И сейчас ему снова приходилось платить большую цену только за то, что он честно выполнил свой долг.
Полина тихо сложила письмо и долго смотрела в окно.
— Господи... — едва слышно прошептала она. — Как же жалко Митьку...
— Надо ему сказать, — тихо проговорила Нина, крепко сжимая в руках письмо.
— Давай пока подождём. Пожалуйста, не торопись. Он ещё очень слабый.
— Но ведь он ждёт.
— Знаю.
Полина тяжело вздохнула.
— Именно поэтому и не надо сейчас. Пусть хоть немного окрепнет.
Нина согласно кивнула. Она понимала, что подруга права. Иногда одно неосторожное слово было способно причинить человеку такую боль, с которой не справится ни один врач.
Долго скрывать письмо всё равно не удалось. Госпиталь жил одной жизнью, и новости здесь расходились быстро. Уже через несколько дней почти весь медицинский персонал знал, что написала Лена. Санитарки шептались между собой, медсёстры спорили, врачи только тяжело качали головами. Одни осуждали девушку, не понимая, как можно отказаться от человека только потому, что война изуродовала его. Другие пытались оправдать её, вспоминая голод, разруху, неизвестность, в которой тогда жила вся страна. Но в одном все были единодушны — Дмитрия жалели. Жалели молча, искренне, как жалеют человека, на долю которого выпало слишком много испытаний.
Сам Дмитрий ни о чём не спрашивал. Он по-прежнему ждал. Каждый раз, когда в госпитале появлялся почтальон, он настораживался, прислушивался к шагам в коридоре и ненадолго оживлялся. Потом замолкал. И это молчание было тяжелее любых слов.
Постепенно ожоги затягивались, перевязки стали не такими мучительными, и однажды доктор решил, что пора снять с головы больного повязку.
Полина узнала об этом только вечером. Всё это время она стояла в операционной рядом с Кириллом Павловичем, помогая спасать очередного тяжёлого раненого. Лишь когда операция закончилась, она вышла в коридор. Там её уже ждала Нина.
— Поля! Повязку Дмитрию сняли!
Полина даже остановилась.
— Глаза различают свет и цвета. Пока немного, но это уже хорошо. Большая рана затянулась. Шрам возле уха останется, ожог на лбу тоже, но всё могло быть гораздо хуже, - тараторила Нина.
Полина почти бегом направилась к маленькой палате. Дверь была приоткрыта. Она тихонько вошла и остановилась на пороге. Дмитрий лежал, повернув голову к окну. Отёк почти сошёл. Шрам возле уха был хорошо заметен, лоб пересекал след ожога. Конечно, перед ней лежал тот самый Митька, которого она в последний раз видела летом сорок первого возле военкомата. Повзрослевший, измученный, искалеченный войной, но всё-таки Митька.
Полина осталась стоять у двери. Дмитрий тихо проговорил:
— Полина... Это ты?
Она вздрогнула.
— Я. Как ты узнал?
На его губах появилась слабая улыбка.
— Я ещё плохо вижу... Но это ты.
Полина почувствовала, как к глазам подступили слёзы.
— Ничего. Всё восстановится. Доктор сказал, что зрение обязательно станет лучше.
Дмитрий медленно повернул голову в её сторону.
— Очень хочется... увидеть тебя.
Полина уже открыла рот, чтобы ответить, но в коридоре её кто-то звал. Она невольно вздрогнула. Ещё раз посмотрела на Дмитрия и виновато улыбнулась.
— Прости... Мне нужно идти. Меня зовут.
Она попала к нему только на другой день после обеда. Поля тихо открыла дверь и остановилась на пороге.
Дмитрий лежал на спине с открытыми глазами. Голова его была слегка повёрнута к окну, но взгляд оставался неподвижным, устремлённым куда-то вверх. Он даже не повернул головы, будто всматривался в то, чего никто другой увидеть не мог.
Продолжение.