Рассказ.Глава 3.
Она стояла у колодца, и руки её дрожали.
Ведро было тяжёлым, вода плескалась через край, но она не чувствовала тяжести — только глухую, ноющую пустоту внутри.
Там, где раньше билась надежда, теперь зияла чёрная дыра. Стыд сидел под рёбрами, как заноза, и каждый вдох отдавался болью.
Солнце только вставало, и степь купалась в розовом свете. Птицы пели, ветер шевелил высокую траву, и мир казался таким же, как всегда, — равнодушным к её страданиям. Лейла подняла ведро, поставила на край сруба и замерла, глядя вдаль. Там, за оврагом, виднелись крыши деревни — чужие, холодные, как её жизнь.
Она вспомнила, как шла вчера вечером к Фёдору. Как люди отводили глаза, как бабы у колодца замолкали, когда она проходила мимо. Она слышала их шёпот, как слышала его каждое утро уже месяц: «Блудница», «Продажная», «Семёнову-то Лейлу теперь всякий знает». Она привыкла к этим словам, но они всё равно резали кожу, как ножом.
А потом Семён. Он не пил вчера, но это было хуже. Он сидел за столом, трезвый, и смотрел на неё с ненавистью, смешанной с отчаянием.
— Ты опять к нему? — спросил он, когда она собралась уходить.
— Да, — ответила она, не оборачиваясь.
— А если я не пущу?
Она обернулась. В его глазах была злоба, но за ней она видела ребёнка, который боится остаться один.
— Семён, ты сам продал меня, — сказала она. — Ты сам взял деньги. Если я не пойду, он потребует их обратно
. У нас их нет. И ты это знаешь.
— Я... я всё верну, — сказал он, и голос его сорвался. — Я заработаю. Я в кузнице буду ночами работать, я...
— Ты не заработаешь, Семён, — перебила она. — Ты даже на хлеб заработать не можешь без того, чтобы не выпить.
Ты продал меня, и теперь мы живём на эти деньги.
Ты сам выбрал эту дорогу.
Я просто иду по ней.
Она вышла за дверь, и за ней закрылась калитка. Она шла по улице, и каждая калитка, каждый забор напоминал ей о том, что она — чужая здесь. Что она — падшая женщина, которую никто не уважает. Даже Фёдор, который давал ей тепло, — он тоже не уважал её.
Он просто брал то, что купил.
И тогда, вчера ночью, лёжа в его объятиях, она вдруг поняла: это не любовь. Это не спасение. Это — сделка.
Он даёт ей еду и ласку, она отдаёт ему тело. И в этом нет ничего святого, ничего чистого.
Это просто грязь, в которой они оба утопают.
Она не плакала в ту ночь. Она просто лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и считала минуты до рассвета.
А утром, когда она шла домой, она встретила Матрёну. Та стояла у калитки, подбоченившись, и смотрела на неё с той же сладкой усмешкой.
— Ой, Лейла, — сказала она, — а ты не устала шастать по ночам?
Небось, Семён-то уже и не ждёт тебя?
Или ждёт, да с кулаками?
Лейла остановилась. Она посмотрела на Матрёну, и в глазах её не было ни злобы, ни стыда
. Только тихая, глубокая усталость.
— Матрёна, — сказала она, — ты думаешь, мне легко?
Ты думаешь, я хочу этого? Меня продал муж.
Я не хотела. Я не выбирала. Но я должна выживать.
И если для тебя это смешно — смейся. Но я устала.
Я устала быть посмешищем для всей деревни.
Я устала быть вещью.
Матрёна опешила. Её рот открылся, но слова не шли. Лейла пошла дальше, и за её спиной повисла тишина.
Теперь она стояла у колодца и смотрела на степь. Ветер дул ей в лицо, и в этом ветре она чувствовала запах свободы — горький, терпкий, как полынь. Ей вдруг захотелось уйти. Уйти далеко-далеко, туда, где нет Семёна, где нет Фёдора, где нет её позора.
Она поставила ведро на землю, присела на край сруба и обхватила голову руками. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она плакала впервые за долгое время — тихо, беззвучно, как плачут, когда никто не видит.
— Господи, — прошептала она, — за что мне это?
За что Ты оставил меня? Я никому не делала зла.
Я хотела быть хорошей женой.
Я терпела, я молчала, я работала до последних сил. Но они... они сломали меня. Они сделали из меня шлюху.
И я больше не могу.
Я больше не могу так жить.
Она подняла голову и посмотрела на небо. Облака плыли над степью, белые, лёгкие, свободные. Птицы летели куда-то на юг, и их крики были похожи на песню.
Она встала, вытерла слёзы, поправила платок и пошла к дому. Внутри неё зрело решение, как плод, который наконец созрел и готов упасть.
Семён сидел на крыльце, когда она подошла. Он был бледен, глаза его были красными, и он не пил — на этот раз он был трезв, как стекло.
— Ты опять плакала? — спросил он, и голос его был тихим, без злобы.
— Да, — сказала она. — А ты? Ты тоже плакал?
Он опустил голову и ничего не ответил.
Лейла села рядом с ним, на ступеньку, и они сидели молча, глядя в степь. Солнце поднималось всё выше, и тени становились короче. Вдалеке лаяла собака, и где-то кричал петух.
— Семён, — сказала она, — я хочу уйти.
Он поднял голову, и в его глазах мелькнул страх.
— Куда?
— Не знаю. Просто уйти. Я не могу больше так жить. Я не могу каждую ночь ходить к Фёдору. Я не могу смотреть в глаза людям.
Я не могу терпеть твои побои.
Я устала. Я хочу быть свободной.
— Но... ты же моя жена, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты не можешь просто уйти.
— Могу, — ответила она. — Я могу.
Потому что я не вещь. Я — человек.
И я хочу жить, Семён. Я хочу быть счастливой.
И я хочу, чтобы меня уважали.
Даже если я буду одна, даже если я буду нищей — я хочу уважать себя. А здесь я не могу.
Здесь я только шлюха, которую продал муж.
Она встала, отряхнула подол, завязала платок. Семён тоже поднялся, схватил её за руку, и его пальцы впились в запястье.
— Не уходи, — сказал он. — Я... я исправлюсь. Я перестану пить. Я не буду тебя бить.
Я всё сделаю, только не уходи.
Она посмотрела на его руку, потом на него. В его глазах была мольба — настоящая, детская мольба.
Но она знала: это не навсегда. Он исправится на день, на два, на неделю, а потом снова начнётся.
Снова побои, снова скандалы, снова стыд.
— Ты уже говорил это, Семён, — сказала она, освобождая руку. — Ты уже сто раз обещал.
И каждый раз ты срывался.
Я больше не верю тебе. Прости.
Она вошла в избу, подошла к сундуку, открыла его. Там лежало её девичье платье — ситцевое, с красными цветами, — и старая шаль матери.
Она достала их, сложила в узелок, перевязала концы.
Ещё там была икона — маленькая, тёмная, с облупившимся окладом. Она взяла её, прижала к груди, потом завернула в тряпицу и положила в узелок.
Семён стоял у двери, глядя на неё, и не двигался.
— Ты правда уходишь? — спросил он.
— Правда, — ответила она.
— А деньги? — спросил он, и в его голосе послышалась растерянность. — Что я скажу Фёдору?
— Скажи ему правду, — сказала она. — Скажи, что я ушла.
Что я не хочу больше быть его вещью. И что деньги ты вернёшь, когда сможешь. Или не вернёшь. Мне всё равно.
Она завязала узелок, накинула шаль на плечи, подошла к двери. Семён стоял на пороге, загораживая путь.
— Лейла... — сказал он, и голос его был совсем тихим. — Я люблю тебя. Я... я не хочу, чтобы ты уходила.
Она посмотрела на него, и в её взгляде не было ни злобы, ни жалости. Только усталость и твёрдая решимость.
— Ты не любишь, Семён, — сказала она. — Ты просто боишься одиночества.
Но я больше не могу быть твоей женой.
Я ухожу. И ты должен жить дальше без меня.
Она шагнула к нему, и он отступил. Она вышла за дверь, спустилась с крыльца, прошла по двору. Семён стоял на крыльце, глядя ей вслед, и не звал её.
Он просто стоял и смотрел, как она уходит.
Лейла шла по деревенской улице, и узелок оттягивал плечо. Люди, которые попадались ей навстречу, отворачивались, но она уже не обращала на них внимания. Она шла к степи, к той дороге, которая вела за горизонт, туда, где начиналась её новая жизнь.
Ветер дул ей в лицо, и она вдыхала его полной грудью. Она чувствовала себя лёгкой, как птица, которая вырвалась из клетки. Ей было страшно, но вместе с тем она чувствовала невероятную свободу. Она не знала, что будет дальше, куда она пойдёт, что будет есть, где будет ночевать. Но она знала одно: она больше не будет вещью. Она больше не будет шлюхой. Она будет просто Лейлой — свободной, живой, настоящей.
Она вышла за околицу, остановилась на пригорке и оглянулась на деревню. Избы стояли серые, покосившиеся, с дымом, который поднимался из труб. Там, за этими крышами, остался Семён, остался Фёдор, остался её стыд.
Она знала, что никогда не вернётся сюда.
— Прощай, — прошептала она в пустоту. — Я не вернусь.
Она повернулась и пошла по пыльной дороге, которая вела в никуда. Солнце стояло высоко, и тени её бежали впереди, длинные и тонкие. Она улыбнулась — впервые за долгое время — и пошла быстрее, почти бегом.
Ветер нёс запах полыни и свободы. И где-то вдалеке, у самого горизонта, начиналась новая жизнь.
******
Она уходила от деревни, и каждый шаг был как прощание с той жизнью, которую она ненавидела.
Степь расстилалась перед ней бесконечная, серая от зноя, и дорога уходила вдаль, теряясь за горизонтом. Солнце палило нещадно, хотя время уже перевалило за полдень
. Воздух дрожал над землёй, и пыль поднималась за ней, как утренний туман.
Лейла шла босая. Она не взяла обуви — у неё её и не было.
Летом она всегда ходила босиком, привыкла к жжёной земле и колючей стерне. Но сейчас она чувствовала, как каждый камень впивается в ступни, как сухая трава режет кожу.
Она шла, и следы её ног оставались на пыльной дороге, как следы раненого зверя.
Узелок тяжелел с каждым часом.
Она перекладывала его с одного плеча на другое, но боль от врезавшейся веревки не утихала.
Руки дрожали от усталости, и она сжимала узелок, как последнее сокровище, которое у неё осталось.
Солнце клонилось к закату, и степь стала остывать. Воздух наполнился прохладой, но Лейла этого не чувствовала — её тело, измученное голодом и долгой дорогой, уже перестало реагировать на холод
. Она продолжала идти, не останавливаясь, хотя ноги уже начали подкашиваться, и в глазах темнело от усталости.
К вечеру, когда последние лучи солнца угасли за горизонтом, она остановилась на пригорке, оглянулась назад.
Деревни уже не было видно. Только степь, бесконечная и пустая, и чёрное небо над головой, на котором зажглись первые звёзды.
Она опустилась на землю, положила узелок рядом и легла на траву. Трава была жёсткой, колючей, и ветер дул с такой силой, что он пробивал её тонкое платье.
Она завернулась в шаль, но шаль была старой, с дырами, и не спасала от холода. Зубы стучали, и она дрожала всем телом, но сил встать и идти дальше уже не было.
— Господи, — прошептала она в темноту, — если Ты есть, помоги мне. Я не хочу умирать
. Я только начала жить.
Но небо молчало. Только ветер завывал над степью, и в его завывании она слышала голос Семёна: «Ты — моя жена! Ты никуда не уйдёшь!» И голос Фёдора: «Ты сладкая, Лейла. Ты — моя».
Она зажала уши руками, чтобы не слышать этих голосов.
Но они всё равно звучали в её голове, как эхо её несчастной жизни. Она заплакала — тихо, беззвучно, и слёзы стекали по её щекам, смешиваясь с пылью на лице.
Она плакала не от боли, не от голода, а от стыда, который сидел в ней, как ржавый гвоздь. Она убежала от людей, но не могла убежать от своей собственной памяти.
Ночь выдалась холодной. В степи не было укрытий, и ветер пронизывал её до костей.
Она не могла заснуть — сон не шёл, потому что она боялась замёрзнуть. Она вставала, ходила взад-вперёд, растирала руки, приседала, чтобы согреться.
Но холод проникал в неё глубже, чем она думала.
Утром она проснулась замерзшей и голодной.
Солнце только поднималось над степью, и первые лучи её были холодными, бледными. Она села, обхватила колени руками, попыталась согреться. В узелке не было еды — она ушла наспех, не подумав о том, что нужно взять хлеба .
Она достала икону, прижала её к груди и долго смотрела на лик Богородицы.
Икона была маленькой, потёртой, но её глаза казались живыми и сострадательными. Она поцеловала икону, прошептала молитву — ту, которую знала с детства, — и спрятала обратно в узелок.
— Я не умру, — сказала она себе. — Я не умру. Я дойду.
Она встала, и ноги её заныли.
Ступни были изранены в кровь — камни и жёсткая трава оставили на них глубокие царапины. Она осмотрела их, провела пальцами по коже, и пальцы стали влажными от крови. Но она не остановилась. Она завязала узелок, поправила шаль и пошла дальше.
Дорога была пустынной. Ни одного человека, ни одной телеги. Только степь, бесконечная и безмолвная. Она шла, и голод сводил желудок, но она не могла есть — нечего было. Она искала глазами ягоды, колосья, что-нибудь, что можно было бы съесть, но вокруг только сухая трава и пыль.
Она нашла ручеёк к полудню — маленький, почти высохший, с мутной водой. Она опустилась на колени, зачерпнула воду ладонями и жадно напилась. Вода была тёплой, с привкусом тины, но она показалась ей сладкой. Она умылась, и вода смыла пыль с её лица, и она на мгновение почувствовала себя чистой.
Она сидела у ручья, и глаза её были закрыты. Она слушала, как журчит вода, как поют птицы, как шуршит ветер в траве. В этом звучании ей послышалось что-то родное, давно забытое — тихий голос матери, которая пела ей колыбельную, когда она была маленькой.
— Не бойся, Лейла, — прошептала она самой себе. — Мама здесь. Она всегда с тобой.
Она открыла глаза, встала и пошла дальше.
День тянулся бесконечно. Солнце палило, и кожа на плечах горела. Вода в ручье уже не спасала — она чувствовала, как организм слабеет, как силы уходят с каждым шагом. Она шла, опираясь на палку, которую нашла на дороге, и каждый шаг давался с трудом.
К вечеру она остановилась под деревом — единственным, которое росло посреди степи. Оно было старым, сухим, с голыми ветвями, но она прижалась спиной к его стволу и закрыла глаза. Она чувствовала, как дрожит, как холод пронизывает её, хотя солнце ещё не село. Голод превратился в ноющую тупую боль, и она сжимала пальцы, чтобы не кричать.
Она развязала узелок, достала икону и долго смотрела на неё.
— Господи, — прошептала она, — я знаю, что я грешница. Я знаю, что я изменяла мужу, что я продалась за кусок хлеба.
Но я не хотела этого. Меня заставили. Я хочу начать новую жизнь. Прости меня, Господи. Прости и прими меня, такую, как я есть.
Она поцеловала икону и спрятала её обратно. Потом легла на землю, подложив узелок под голову, и снова попыталась уснуть.
Ночь наступила быстро. Ветер стал сильнее, и он нёс запах дождя, но дождя не было. Только тучи собирались на горизонте, предвещая грозу. Она лежала на холодной земле, и дрожь била её всё сильнее. Она сжалась в комок, пытаясь сохранить тепло, но тело её уже не слушалось.
— Я не умру, — твердила она себе, как молитву. — Я не умру. Я должна дойти. Я должна жить.
Она не знала, сколько времени прошло.
Может, час, может, больше. Когда она подняла голову, тучи уже нависали над ней, и первые капли дождя упали на её лицо. Дождь был холодным, резким, как уколы игл.
Она попыталась укрыться ветками дерева, но они были голыми, и дождь проникал сквозь них, заливая её с головы до ног.
Она не плакала. Она не кричала.
Она просто сидела под деревом, промокшая до нитки, глядя в чёрное небо, и ждала, когда дождь кончится. Но он не кончался. Он лил всё сильнее, и она чувствовала, как холод впивается в кожу, как суставы немеют, как тело перестаёт слушаться.
— Я не умру, — прошептала она в последний раз. — Я не умру.
Она закрыла глаза, и сознание её стало мутным, как вода в ручье. Она больше не чувствовала холода, не чувствовала боли — только лёгкость, невесомость, как будто она плыла по небу.
Она видела мать, которая махала ей рукой, и голос её звучал вдали: «Иди сюда, Лейла. Иди».
Она хотела подняться, пойти на этот голос, но сил не было. Она только улыбнулась, и тёплая волна накрыла её, унося в темноту.
Когда она очнулась, дождь уже кончился.
Небо было чистым, и первые звёзды сверкали над степью. Она лежала на мокрой земле, и тело её казалось чужим, как у старой куклы, брошенной в грязь.
Руки дрожали, пальцы не слушались.
Она с трудом поднялась, опираясь на ствол дерева. Платье прилипло к телу, шаль висела мокрой тряпкой. Она чувствовала, как холод сковывает её, как каждый шаг даётся с болью.
Она пошла.
Она не знала, куда, но она пошла. Потому что, если она останется, она умрёт. А она не хотела умирать. Не так. Не сейчас. Не в этой степи, которую она ненавидела.
Она шла, и ноги её ступали по мокрой траве, по грязи, по камням. Она не чувствовала боли — только холод, только голод, только пустота внутри. Ступни её были разбиты в кровь, и на земле оставались кровавые следы, но она шла, не останавливаясь.
Она шла до самого утра, пока на востоке не заалел рассвет. Она остановилась на пригорке, чтобы перевести дух, и увидела впереди дым. Тонкий, едва заметный столбик поднимался над степью — так дымят трубы в деревне.
Она улыбнулась, и слёзы потекли по её щекам, смешиваясь с грязью на лице.
— Я дошла, — прошептала она. — Я дошла.
Она пошла вперёд, к этому дыму, к людям, к надежде. Она не знала, что ждёт её там, но она знала, что это — шанс. Её последний шанс начать новую жизнь.
И она не позволит ему ускользнуть.
******
Она шла на дым, и каждый шаг давался ей с трудом.
Ноги её были разбиты в кровь, платье висело мокрыми лохмотьями, а шаль, единственное тепло, которое у неё осталось, промокла насквозь и не грела.
Но она шла, потому что за этим дымом были люди, а значит — еда, огонь, спасение.
Когда она подошла ближе, она увидела небольшую избу, стоявшую на отшибе. Двор был огорожен покосившимся плетнём, и в нём никого не было видно. Только дым поднимался из трубы тонкой струйкой, обещая тепло. Лейла остановилась у калитки, перевела дух. Руки её дрожали, зубы стучали от холода, и она чувствовала, как слабость разливается по телу тёплой, опасной волной.
Она толкнула калитку, вошла во двор, подошла к крыльцу. Сердце её колотилось, но она заставила себя постучать в дверь. Удар — тихий, робкий, но в тишине степи он прозвучал, как выстрел.
Дверь открылась, и на пороге появился мужик.
Он был высокий, коренастый, с широкими плечами и густой чёрной бородой, в которой уже серебрилась седина.
ЦГлаза его были тёмными, глубоко посаженными, и в них не было ни добра, ни злобы — только настороженность. Он был босиком, в холщовой рубахе, и от него пахло табаком и кислым квасом.
— Ты кто? — спросил он, и голос его был низким, хриплым, как скрип старой двери.
— Я... — начала Лейла, и голос её сорвался от слабости. — Я прошу помощи. Я ушла от мужа. Он меня бил. Я шла по степи два дня, я замёрзла, я голодна. Пустите меня погреться, ради Христа.
Мужик оглядел её с ног до головы. Его взгляд скользнул по её грязным ногам, по мокрому платью, по худым плечам, и в его глазах мелькнуло что-то — не то сочувствие, не то интерес.
— Заходи, — сказал он коротко и отступил в сторону.
Лейла перешагнула порог, и тепло ударило ей в лицо. В избе было жарко, топилась печь, и запах горячего хлеба смешивался с запахом овчины и табака.
Она остановилась у порога, оглядываясь: в углу стоял стол, накрытый выцветшей скатертью, на столе лежали краюха хлеба и миска с кашей.
В горнице было чисто, но как-то сурово, без женской руки.
— Садись, — сказал мужик, кивнув на лавку у печи.
— Я тебя накормлю.
Она села, и ноги её подкосились. Она чувствовала, как тело плавится от тепла, как руки начинают отогреваться, и боль от ран на ступнях стала острее.
Мужик поставил перед ней миску с горячей кашей, налил кружку молока, положил ломоть хлеба.
— Ешь, — сказал он. — Давно не ела?
— Два дня, — ответила она, хватая хлеб дрожащими руками.
Она ела жадно, почти не жуя, и каша обжигала рот, но она не чувствовала боли — только голод, который она утоляла, как зверь, дорвавшийся до добычи.
Мужик стоял у стены, сложив руки на груди, и смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз.
— Откуда ты? — спросил он.
— Из Степановки, — ответила она, проглотив кусок хлеба. — Это далеко отсюда. За оврагом, за рекой. Там мой муж.
— Муж бил?
— Бил.
— А сейчас что? Ушла?
— Ушла, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Я не могла больше. Я ушла пешком, босая. Мне больше некуда идти.
Мужик помолчал, потом усмехнулся, и в этой усмешке было что-то, от чего у Лейлы замерло сердце.
— Босая, говоришь, — сказал он, и его глаза стали холоднее. — И ничья. Как бродячая собака.
Она подняла на него глаза, и в них мелькнул страх.
— Я... я отработаю, — сказала она. — Я могу делать всё: стирать, готовить, убираться, в поле работать.
Я не хочу просто так...
— А что ты можешь? — перебил он, и голос его стал глубже, тяжелее. — Ты худая, как щепка.
От тебя только запах грязи. Зачем мне такая работница?
Она опустила голову и не ответила. Она чувствовала, как страх поднимается изнутри, как холод возвращается, хотя в избе было жарко.
Мужик подошёл к столу, взял её за подбородок и заставил поднять голову.
Его пальцы были грубыми, жёсткими, с мозолями.
Он смотрел на неё, и в его глазах она увидела то, что видела в глазах Фёдора, когда он впервые пришёл к ней в спальню.
— Ты красивая, — сказал он. — Худая, но красивая. И ничья. Ты сама сказала, что ничья.
Так что ты теперь — моя.
Лейла отшатнулась, вскочила с лавки, опрокинув миску с кашей. Каша разлилась по столу, но мужик не обратил на это внимания.
Он шагнул к ней, и она отступила к стене, прижавшись к ней спиной.
— Не подходите! — крикнула она. — Я не для этого пришла! Я просила помощи!
— Помощи, — повторил он, и в его голосе была насмешка.
— Где ты видела, чтобы кто-то помогал без платы?
Я накормил тебя, обогрел. Теперь ты моя.
И будешь делать то, что я скажу.
Он схватил её за запястье, и она вскрикнула от боли.
Пальцы его впивались в её тонкую руку, как клещи. Она попыталась вырваться, но он был сильнее в три раза.
— Отпустите! — кричала она. — Я не хочу!
Я не позволю!
— Ты не позволишь? — он усмехнулся, другой рукой схватив её за талию. — Ты — ничья.
Никто не придёт за тобой. Никто не ищет тебя.
Ты сама пришла ко мне в дом. Сама села за мой стол. Значит, ты согласна.
Он потащил её к лавке, где лежала верёвка. Она увидела верёвку и поняла, что он собирается связать её. Она забилась, царапала его лицо, пыталась ударить ногой, но он легко уклонился, прижал её к себе, сдавил руки так, что она не могла пошевелиться.
— Не кричи, — сказал он, и голос его был спокоен, как у человека, который делает привычное дело.
— Кричать некому. Здесь никого нет. Ты только меня и слышишь. И будешь делать, что я скажу.
Он потянулся к верёвке, но в этот момент Лейла из последних сил вывернулась, ударила его головой в лицо, и он на мгновение отпустил её. Она рванулась к двери, схватила засов, но он был тяжёлым, и её ослабевшие руки не могли сдвинуть его с места.
Мужик догнал её в два шага, рванул за плечо, и она упала на пол. Он навис над ней, и в его глазах была ярость.
— Ты пожалеешь, — сказал он. — Я тебя свяжу и оставлю в подвале. Никто не узнает, что ты здесь.
Ты — ничья. Ты — бродячая баба. Никто не ищет таких, как ты.
Она лежала на полу, и слёзы текли по её щекам.
Она знала, что он прав. Никто не ищет её. Семён остался в деревне, Фёдор остался в своей постели.
Она ушла от них, и никто не пришёл за ней.
Она была одна.
Но вдруг внутри неё поднялась волна — не отчаяния, а ярости. Ярости на него, на Семёна, на Фёдора, на весь мир, который хотел сделать её вещью.
— Нет! — закричала она, и голос её сорвался на визг. — Я не вещь! Я — человек!
Я не позволю тебе!
Она извернулась, ударила его ногой в колено, и он пошатнулся.
Она вскочила, схватила со стола нож — тот самый, которым он резал хлеб, — и направила на него. Руки её дрожали, но глаза горели огнём.
— Не подходи! — крикнула она. — Я убью тебя!
Клянусь Богом, я убью!
Мужик остановился.
Он смотрел на нож, на её дрожащие руки, на её мокрые от слёз глаза, и в его взгляде появилось что-то новое — не страх, а удивление.
Он не ожидал, что эта худая, замёрзшая баба сможет дать отпор.
— Убери нож, — сказал он спокойно. — Я не хочу тебя убивать.
— А я хочу! — крикнула она. — Я хочу жить! Я не хочу быть ничьей!
Я не хочу, чтобы меня продавали! Я уйду, понял?
Я уйду, и если ты тронешь меня, я вернусь с ножом и перережу тебе глотку, как курице!
Она попятилась к двери, не опуская ножа.
Её пальцы нащупали засов, и она сдвинула его с невероятным усилием.
Дверь открылась, и в лицо ей ударил холодный ветер.
Она шагнула за порог, и нож всё ещё был в её руке.
— Не ходи за мной! — крикнула она, не оборачиваясь.
И она побежала.
Босая, по мокрой траве, по камням, по грязи. Она бежала, не разбирая дороги, и ветер свистел в ушах.
Она бежала прочь от той избы, где её хотели сделать вещью, и она не знала, куда бежит.
Она бежала, пока не упала. Она упала на траву, ударилась лицом в землю и заплакала — горько, навзрыд, сотрясаясь всем телом.
Она лежала в траве, и ветер дул ей в спину, и она чувствовала, как все силы покидают её.
— Господи, — прошептала она в землю. — Почему я? Почему все хотят сделать меня вещью? Я же человек. Я человек...
Она лежала так долго, пока её дыхание не выровнялось, пока слёзы не кончились
. Потом она поднялась, подняла нож — она не выронила его, она держала его мёртвой хваткой, — и пошла дальше.
Она не знала, куда идти, но знала, что не остановится. Она выжила. Она снова выжила. И это давало ей силы идти вперёд, в пустоту, в неизвестность.
И где-то далеко за её спиной осталась деревня, остался Семён, остался Фёдор, остался мужик в чужой избе. Она оставляла их за собой, как оставляют старую шкуру, и шла к новой жизни, даже если она будет трудной.
Она шла, и ветер нёс её вперёд.
*****
Она бежала, пока ноги несли её. Бежала через мокрую степь, через грязь и камни, не разбирая дороги, не чувствуя боли в израненных ступнях.
Сердце колотилось где-то в горле, и воздух со свистом врывался в лёгкие, но она бежала, потому что за спиной был страх, который гнал её вперёд, как волк гонит загнанную лань.
Но силы кончились.
Они кончились внезапно, как обрывается нитка на старой прялке. Она почувствовала, как ноги подкашиваются, как земля уходит из-под ног, и она упала прямо на дорогу, на колючую, жёсткую траву. Она попыталась встать, но тело не слушалось.
Руки дрожали, ноги отказывались держать её, и она осталась лежать на земле, прижавшись щекой к холодной траве.
Она лежала и смотрела на небо.
Оно было серым, низким, затянутым тучами, и мелкий холодный дождь начинал моросить, падая ей на лицо, на руки, на мокрое платье. Она не чувствовала холода. Она не чувствовала боли. Только пустоту — огромную, тёмную, которая засасывала её, как болото.
— Я больше не могу, — прошептала она в траву.
— Я больше не могу.
Голод терзал её уже четвёртый день. Она не помнила, когда ела последний раз — кажется, в той избе, у того мужика, который хотел её связать.
Она съела тогда немного каши и хлеба, но это было так давно, что казалось сном.
Желудок сводило судорогой, и внутри неё было пусто, как в пересохшем колодце.
Она закрыла глаза, и перед ней поплыли круги — красные, жёлтые, зелёные.
Ей казалось, что она летит куда-то вверх, что тело её становится лёгким, как пух, и ветер уносит её над степью. Она видела дома, людей, лица — мать, отца, подруг.
Они махали ей руками, звали её, но она не могла подойти к ним. Между ними была стеклянная стена, прозрачная и холодная, которую она не могла разбить.
— Лейла, — услышала она голос матери. — Лейла, вставай. Ты не можешь лежать здесь. Вставай, доченька.
Она открыла глаза, и видение исчезло. Только небо, серое и низкое, и дождь, который моросил всё сильнее. Она лежала на земле, и тело её дрожало от холода, но она не могла пошевелиться. Она была прикована к земле, как камень, как дерево, упавшее от старости.
Она попыталась вспомнить, сколько дней прошло с тех пор, как она ушла из деревни. Два? Три? Четыре?
Она сбилась со счёта. Дни и ночи слились в один бесконечный поток боли и голода.
Она шла, падала, вставала снова, шла дальше. И теперь она упала в последний раз.
«Я умру здесь, — подумала она. — Я умру одна, в степи, и никто не найдёт меня. Даже звери меня не найдут — я слишком худая, слишком грязная.
Я просто сгнию в траве, и ветер развеет мои кости».
Она закрыла глаза, и в голове её пронеслись картины её жизни, как на исповеди.
Маленькая Лейла, которая бегает по лугу, смеётся, ловит бабочек. Молодая Лейла, которая стоит под венцом и не знает, что ждёт её впереди.
Лейла, которую бьют, унижают, продают, насилуют.
И она думала: «Зачем я родилась? Чтобы страдать? Чтобы быть вещью? Где в этой жизни была радость?»
Но где-то в глубине души, в самом тёмном углу, теплился слабый огонёк — не надежда, а просто желание жить. Жить не потому, что есть ради чего, а потому что жизнь — это единственное, что у неё осталось.
Она сжала кулаки, и ногти впились в ладони.
Она открыла глаза и, превозмогая боль, попыталась подняться.
Руки дрожали, ноги подкашивались, но она встала на четвереньки, потом на колени.
Голова кружилась, и мир перед глазами расплывался.
Но она встала. Она выпрямилась, шатаясь, опираясь на руки, и сделала шаг.
Она не знала, куда идёт. Но она знала, что не умрёт здесь. Не сегодня. Не сейчас.
Она шла по дороге, и дождь лил ей на лицо, смешиваясь со слезами.
Она шла, и каждый шаг давался ей с болью — ноги были изранены, ступни кровоточили, и на мокрой траве оставались кровавые следы.
Она шла, и голод сводил живот, и она схватила горсть травы, попыталась жевать, но трава была жёсткой, горькой, и она выплюнула её.
Она шла, пока не упала снова.
На этот раз она ударилась головой о камень, и перед глазами вспыхнули искры.
Она лежала на земле, и кровь стекала по её щеке, смешиваясь с дождём.
Она не могла больше идти. Она просто лежала и ждала конца.
И вдруг ей показалось, что она слышит голоса. Голоса людей, которые говорили на незнакомом языке.
Она открыла глаза и сквозь пелену дождя увидела, что по дороге едет телега.
Лошадь была старой, с поникшей головой, и на телеге сидел какой-то человек в широкополой шляпе.
Она хотела крикнуть, позвать на помощь, но голос не шёл. Она только протянула руку вперёд, и рука её упала в грязь.
Человек на телеге заметил её. Он натянул вожжи, лошадь остановилась. Он спрыгнул на землю, подошёл к ней, наклонился.
— Эй, — сказал он, и голос его был низким, грубоватым, но в нём не было злобы.
— Ты живая?
Она не могла ответить. Только смотрела на него мутными глазами и видела его лицо — морщинистое, с седой бородой, с добрыми, уставшими глазами.
— Живая, — сказал он, ощупав её пульс.
— Еле живая, но живая.
Он поднял её на руки, и она почувствовала, как её тело, лёгкое, как пушинка, прижимается к нему. Он отнёс её к телеге, положил на сено, укрыл старой дерюгой.
— Держись, баба, — сказал он. — Я тебя до хутора довезу. Там тебя отпоят, накормят.
Только не умирай.
Она хотела сказать ему «спасибо», но губы её не слушались. Она только закрыла глаза и почувствовала, как тепло разливается по телу. Она больше не боялась умереть. Она просто знала, что этот человек не даст ей умереть.
И она уснула, как спят дети, когда мать баюкает их на руках.
Продолжение следует.
Глава 4