Ася протянула ключи, и Платон схватил их так быстро, будто боялся, что она передумает. Сунул в карман кожаной куртки и выдохнул с облегчением, как после работы, которую долго откладывал, но наконец сделал.
– Без обид, Ась, – бросил он, не глядя на нее.
Она поправила резинку на хвосте и кивнула. Полтора десятка лет Ася кивала, когда нечего было ответить. Когда Платон решал за двоих. Когда покупал себе очередную куртку, а ей говорил «потом».
Когда ел ее обеды и ездил на ее машине, купленной на бабушкино наследство, оформленной на ее имя, обслуживаемой у мастера, которого Платон в глаза не видел.
Машину Ася знала отлично. Какое масло надо лить, когда ремень надо менять, где именно постукивает. Платон садился за руль и ехал.
Остальное его не касалось. Впрочем, с жизнью было так же.
***
Он собирал вещи без спешки. Открыл шкаф, постоял, снял рубашки с вешалок и сложил аккуратно, стопкой, будто в командировку собирался.
– Ты пойми, – заговорил он, укладывая свитера в чемодан, кряжистый, тяжелый, он двигался по спальне осторожно, стараясь не задеть ее вещи, – так бывает. Ты хорошая, Ась. Но мне с тобой... Ну, как тебе объяснить…
Он замолчал и потер затылок. Темные, зачесанные назад волосы чуть сбились, он пригладил их. Подбирал слово и не мог подобрать ничего, что не звучало бы мерзко.
Ася помогла:
– Скучно?
– Ну... – тонкие губы его сжались плотнее. – Тебе ведь тоже. Ты не будешь спорить. Ты на даче каждые выходные, я на смене. Мы с тобой как соседи по коммуналке, здрасьте и до свидания. Разве это жизнь?
Ася стояла у шкафа, скрестив на груди загорелые до черноты руки. После дачи загар не сходил до самой зимы. Яркая кофта, которую она надела утром, казалась нелепой, как праздничная скатерть на пустом столе.
– А она? – усмехнулась Ася. – Молодая. С ней, значит, жизнь?
Платон промолчал. Застегнул чемодан, выпрямился и посмотрел на нее, не виновато, а как смотрят на вещь, которую оставляют при переезде. Не нужна, но и выкинуть вроде жалко.
– Ключи-то от машины дашь? – пробурчал он. – Мне ведь ездить надо.
Внутри сдавило, не в груди, а ниже, под ребрами, будто кто-то нажал ладонью и не убирает. Ася стояла и смотрела, как он ждет, уверенно, с вытянутой рукой. Как ждут сдачу на кассе.
Она сняла ключи с крючка и протянула.
– Масло менять скоро, – тихо молвила она. – Ты никогда не помнил какое.
Платон усмехнулся. Подхватил чемодан и потащил к выходу.
Ася подошла к окну. Платон погрузил чемодан в багажник, в ее багажник. Завел мотор. Уехал. На парковке осталось пустое место.
Она постояла еще минуту, потом пошла на кухню и включила чайник. Странно, она думала, что будет хуже, больнее. А оказалось, что ей просто хочется выпить чаю.
***
На следующий день к ней в кабинет влетела Ирина, плюхнулась на край стола и заговорила:
– Ты серьезно? – сипловатый голос ее разносился по коридору. – Отдала машину? Просто так?
Ася пожала плечами:
– А что?
– Да… как бы! – Ирина стукнула ладонью по столу. – Ты ж ее на свои покупала. На бабушкины деньги! Он ни копейки не вложил!
– Я знаю, – отозвалась Ася и повернулась к монитору.
Ирина не отставала. Рассказала, как у ее сестры было то же самое, отдала все, а потом в кулак свистела. Сипела, захлебывалась словами, трясла руками, а Ася слушала вполуха и думала: ну, вот Ирина расстраивается, а ей самой спокойно. Не хорошо, но и не плохо. Просто никак.
Вечером позвонила свекровь Эмма Павловна.
– Асенька, надо бы поговорить, – проворковала она. – Зайду в субботу, хорошо?
Ася согласилась.
***
Эмма Павловна пришла утром. Угловатая, нескладная, она протиснулась в прихожую, стянула бесформенную флисовую кофту и села за кухонный стол. Прежде чем заговорить, потерла ладони, быстро-быстро, одну о другую.
Всегда так делала перед неприятным разговором. Ася это давно заметила и теперь по рукам свекрови определяла степень подвоха.
– Ты ведь умная женщина, Ася, – начала Эмма Павловна.
Тяжелые темные волосы ее были уложены высоко – «итальянка», как она говорила, хотя Ася всегда думала, что больше похоже на башню из проволоки.
– Я тебя не виню. Но Платоша, он мужчина, ему нужно... Ну, ты понимаешь. Посвежее кто-нибудь.
Ася молча поставила перед ней чашку с чаем.
– Раз уж вы расходитесь, – продолжила Эмма Павловна, – давайте по-людски. Машину ты отдала, молодец. А с дачей что?
– С дачей?
– С участком. Там ведь земля, домик. Платоше бы пригодилось, поставил бы мангал, отдыхал бы по выходным...
– Мангал, – повторила Ася.
– Ну да! Он же всегда любил жарить мясо.
Кстати, о мясе. Платон жарил его на Новый год и на свой день рождения, больше никогда. Дачу терпеть не мог, называл «твой огород» и ездил туда от силы раз за лето, полежать в гамаке.
Яблони сажал дед. Грядки были Асины. Забор красила Ася. Загорелые руки – это не пляж, а тяпка и кисточка с мая по сентябрь.
– Дача, Эмма Павловна, моя, – возразила Ася и впервые за разговор не отвела глаз. – Она мне от бабушки досталась. Платон к ней отношения не имеет. И это не обсуждается.
– Ну, формально, конечно, это так... – Эмма Павловна потерла ладони, еще быстрее, чем в начале. – Но вы ведь семья были! Совместно нажитое...
– Дача не относится к совместно нажитому имуществу, – перебила Ася. – И вообще, почему эти вопросы решаете вы, а не Платон?
Эмма Павловна поджала губы – точь-в-точь как сын, и ушла, не допив чай.
***
Через неделю Асе позвонила Ирина.
– Я Платона видела! – она захлебывалась словами, как обычно. – Знаешь где? У сервиса на Ленина! Стоит, разговаривает с мастером. Говорит, снизу стучит, на каждой кочке гремит.
Ася молчала. Она знала, что стучит. Задняя левая. Мастер предупредил еще весной, подвеска на подходе, до осени дотянет, а дальше посыплется. Ася записалась на замену.
Потом Платон ушел, и она запись отменила. Не назло, просто она стала не нужна.
– А молодая его, – Ирина понизила голос, – говорят, ворчит уже. Машина дергается, кондиционер не включается. Ну, ты помнишь, там кнопку надо хитро нажимать.
– Помню, – отозвалась Ася.
– И что?
– И ничего.
Она положила трубку. На подоконнике стояла рассада, помидоры для дачи, она пикировала их в апреле, каждый кустик отдельно. Платон никогда не замечал этих стаканчиков. Не замечал рассады, варенья, банок с огурцами.
Не замечал, что Ася каждую весну по колено в земле, а каждую осень закатывает на зиму по полсотни банок, которые он опустошал, не спрашивая, откуда это все.
Он не справится – решила Ася. Не умеет. И не научится уже.
***
Платон приехал на дачу в субботу, без предупреждения. На ее машине. И не один.
Ася полола грядки, когда услышала мотор. Разогнулась, стянула перчатки. У калитки стояла ее машина, грязная, с мятым крылом, чего раньше не было. Из-за руля вылез Платон, руки в карманах, тонкие губы сжаты, точно он делал одолжение тем, что приехал.
Следом за ним из машины выбралась девчонка в коротком платье.
– Привет, Ась, – он решительно шагнул на участок. – Мы тут мимо ехали.
Он не мимо ехал. От города до дачи не ближний свет, Ася это знала. Платон это знал. Но он стоял и врал с тем покровительственным выражением, с которым врал всю совместную жизнь.
Девчонка тем временем осматривалась. Прошлась по дорожке, заглянула за дом, потрогала калитку.
– Участок неплохой, – сообщила она Платону, – а дом можно перестроить.
Ася промолчала и стала складывать инструменты.
Платон зашел в дом. Она слышала, как он открыл холодильник, потом прошел в кладовку. Девчонка скользнула за ним. Их голоса, его уверенный, ее капризный, доносились через стену, и Ася вслушивалась, хотя не хотела.
– О, варенье! – рассмеялась девчонка. – Клубничное! Заберем?
Ася стояла у грядки. В руках перчатки, на коленях земля. Солнце пекло затылок. Клубнику для этого варенья она собирала на корточках, по ягодке. Потом полдня провела у таза. Каждое лето одно и то же, и каждый раз этим занимались ее руки.
Ася вошла в дом. Прошла мимо девчонки, мимо Платона. Открыла кладовку и вытащила его удочки. Вынесла к воротам. Вернулась за переносным мангалом, оттащила его тоже.
Потом наступил черед ящика с инструментами, который Платон когда-то привез и ни разу не открыл, и старых кед, забытых на веранде.
Платон вышел на крыльцо и смотрел.
– Ты чего? – пробормотал он.
Ася выпрямилась, посмотрела не на него, а на девчонку.
– Знаешь, что он подарил мне за полтора десятка лет? – произнесла она негромко. – Ничего. Ни букета. Ни конфеты. Про дни рождения забывал. Машину я купила на бабушкино наследство. Дача тоже моя, здесь все сделано дедовыми, отцовыми, а потом и моими руками. Он приезжал полежать в гамаке. Ты получила мужика, который не умеет менять масло в машине, не знает, где там предохранители. И за всю жизнь ни разу не записался на ТО. Через месяц она встанет – и, поверь мне, он растеряется.
Девчонка переступила с ноги на ногу и посмотрела на Платона. Тот покраснел от шеи до лба, ноздри раздулись, губы сжались в нитку, но молчал.
– Ась, ну хватит, – выдавил он наконец.
– Вот твои вещи, – она кивнула на кучу у ворот. – Забирай. А машину верни. Она моя.
Платон шагнул к ней и остановился. Впервые за полтора десятка лет ему нечего было возразить, потому что все, что она сказала, было правдой, и они оба это знали. Он постоял, тяжело дыша, потом развернулся и пошел к машине. Девчонка поплелась за ним.
Ася стояла у ворот и смотрела, как они уезжают. Потом подняла удочки, отнесла обратно в кладовку. Мангал оставила у забора, пусть ржавеет.
***
Через месяц он привез ключи от машины. Позвонил заранее, Ася не взяла трубку. Он перезвонил еще и еще. Потом написал: «Привезу машину. Подвеска накрылась».
Ася вышла к подъезду. Машина стояла у бордюра с тем же мятым крылом, грязная, просевшая на заднюю ось. Платон стоял рядом, руки в карманах.
Протянул ключи, Ася взяла.
– Ась... – начал он.
Она повернулась и пошла к подъезду. Не оглянулась.
Платон еще постоял, потом побрел к остановке, сутулясь, тяжело переставляя ноги, совсем не так, как уходил месяц назад. Девчонка, вероятно, бросила его, увидела, что перед ней мужик без денег, без машины, без дачи и без рук, и приняла верное решение.
Ася привела машину в порядок и на выходные поехала на дачу, там как раз малина поспела.
Платон как-то написал Асе длинное сообщение, она прочитала и не стала отвечать. Эмма Павловна больше не приходила.
По вечерам Ася сидела на дачной веранде, пила чай и смотрела на яблони, которые сажал дед. Закрутки стояли в кладовке, а на душе было тихо и спокойно.