Туалет придорожного кафе «У Лёвы» напоминал газовую камеру, куда плеснули ведро хлорки, а сверху наслоили запах кислятины и перегара.
Хотя перегар, пожалуй, исходил от неё самой, от волос, от пропотевшей насквозь водолазки, от дрожащих пальцев, которыми она вцепилась в холодный край раковины.
Лера, согнувшись пополам, исторгала из себя всё, что съела за последние сутки. Когда желудок опустел, наружу выходила только жёлчь, обжигая гортань и оставляя на языке вкус медной монеты. С каждым новым спазмом в голове стучала одна и та же фраза: «Господи, если ты есть, забери меня уже. Хоть под фуру, хоть под поезд, только выдерни. Я больше не могу, честное слово, не могу, не могу».
Она включила кран, и вода с бульканьем хлынула в раковину, забрызгав замызганное зеркало, в котором отражалось нечто чужое, измученное, с размазанной по щекам тушью и красными белками.
Лера, зачерпнув пригоршню, плеснула в лицо, даже не почувствовав холода, потому что щёки онемели ещё там, в кабине грузовика, где водила пахнущий соляркой и луком, дышал ей в шею и называл «сладкой». А она, зажмурившись, считала про себя до ста, потом до двухсот, потом сбивалась и начинала заново, думая только о том, сколько ей заплатят. Этих денег хватит на ботиночки Лёшке, у которого старые развалились по шву, и на лекарство для матери, у которой давление скачет так, что «скорая» уже адрес выучила наизусть, и на саму эту проклятую жизнь.
За дверью в обеденный зал гремела магнитола. Круг пел про Владимирский централ, и Лера прислушалась к чужим голосам. Двое дальнобойщиков спорили о какой-то халтуре на трассе, Галка звенела тарелками, а где-то за окном фура, та самая, с прицепом-рефрижератором, уже заводила двигатель, увозя водилу в ночь.
Лера поймала себя на мысли, что не запомнила ни номера машины, ни цвета. Только запах, тяжёлый запах немытого мужского тела, который теперь, казалось, въелся в кожу до самой кости.
Она распахнула дверь и, покачиваясь, прошла в зал, где за стойкой Галка, грудастая баба с перстнями на всех пальцах, разливала по стаканам компот. Заметив Леру, Галка хмыкнула и, не прерывая процесса, бросила через плечо:
— Опять блевала? Дура ты, Лерка. Ну реально дура. Сколько можно? Сама же в машину к ним лезешь, а потом блюешь. Если не привыкла до сих пор, то может, тебе не стоит этим заниматься?
— Привыкла я , — Лера опустилась на стул и прижалась виском к холодной стене. — Отравилась просто чем-то. Пройдёт. Дай сигарету, Галь.
— Бери, — Галка выудила из пачки две сигареты, одну сунула Лере, вторую закурила сама и, выпуская дым в потолок, прищурилась: — Ты, конечно, извини, что лезу, но думаешь, мне в кайф смотреть, как молоденькая красивая баба себя гробит ? У тебя ж образование, ты сама рассказывала. И чё ты тут трёшься? Чё тебе дома не сидится, а?
Лера затянулась так глубоко, что дым обжёг лёгкие, и прокашлявшись, ответила глухо:
— А ты сама-то, Галь, чего дома не сидишь? Ты ж тут с восьми утра до полуночи. А муж твой алкаш нигде сроду не работал. И чё ты мне лекции читаешь? Думаешь, у меня выбор был, когда мужа грохнули в подворотне из-за шапки норковой, а мне зарплату не платили полгода. Думаешь, я мечтала в восемнадцать лет замуж выскочить, чтобы в двадцать три вдовой остаться, с двумя пацанами на руках и долгами? Завод встал, вакансий нет, штат сокращают. А на бирже сидят десять тысяч народу, и всем нужна работа, и всем нечего жрать. И что мне было делать, а? К матери на шею сесть с двумя детьми и ждать, пока пенсию дадут? Так пенсии той и на ее лекарства не хватит!
Галка помолчала, раздавила окурок в пепельнице и, не глядя на Леру, проговорила:
— Ладно, остынь, чего ты разошлась, как паровоз. Я ж не в упрёк. Я переживаю. Ты, Лерка, баба умная, красивая, фигуристая. И что, думаешь, так и будешь всю жизнь по кабинам прыгать? Ты ж сопьёшься или повесишься. Я такие истории знаю, у меня тут через одну такие, как ты, проходят. И потом их находят с перерезанными венами. А у тебя мать, дети. Ты это помни. Ты лучше ищи работу по специальности. Ты ж говорила — энергетика у тебя. Сейчас вроде шевелиться начало, я по телевизору слышала, в Москве какие-то компании открываются, станции восстанавливают, может, и у нас в области чего подвернётся. Ты газеты читаешь? «Работа для вас» покупаешь? Купи, почитай, может, чего и найдёшь. А я за тебя свечку поставлю. Я серьёзно, Лерка, я баба верующая, хоть и грешная.
Лера вдруг всхлипнула. Галка, сама того не ведая, попала в самую точку, в то самое больное, что Лера прятала глубоко и никому не показывала. Даже матери, которая когда Лера приходила под утро, пахнущая чужим потом и сигаретным дымом, отворачивалась к стене и делала вид, что спит.
Лера каждый раз шла в ванную, открывала кран на полную и плакала, плакала, прикусив полотенце. Час тёрла себя мочалкой, с остервенением, до красных полос. А потом начинала пить водку, просто водку. Стаканами, до тошноты, до беспамятства, чтобы не помнить лиц. А лиц было много, и каждое, как заноза, застревало в памяти: вот усатый кавказец с золотыми зубами и потными ладонями, вот молодой парень, почти мальчишка, который, краснея, попросил «по-быстрому», а потом дал ей втрое больше, чем договаривались. А вот и тот самый водила с луковым запахом. И каждое лицо, каждый голос, каждый запах она, Лера, носила в себе, как раковую опухоль, не в силах забыть.
— Ладно, Галь, пошла я, — Лера поднялась, поправила волосы и бросила взгляд на часы.
Почти два ночи, пора домой, мать небось не спит, ждёт. А Лёшка с Димкой спят уже, наверное, разметавшись по подушкам. И слава Богу, что спят, потому что видеть их, смотреть в эти чистые глаза после того, чем она занималась час назад, было невыносимо.
— Иди уже, — Галка махнула рукой и вдруг, понизив голос, спросила: — А деньги-то он тебе заплатил хоть?
— Заплатил, куда он денется, — Лера похлопала себя по карману, где лежала смятая купюра. — Лёшке боты куплю и матери тонометр новый. Всё, давай, Галь.
Она вышла на улицу, в холодную осеннюю ночь. Ветер, пахнущий прелыми листьями, ударил в лицо, отрезвляя, выбивая из головы остатки тошнотворного дурмана. Лера, кутаясь в тонкую болоньевую куртку, побрела к автобусной остановке, где под тусклым фонарём сидела одинокая старуха с клетчатой сумкой, шепча что-то себе под нос. И в этом шёпоте Лере вдруг почудился ответ на тот самый вопрос, который она не решалась задать даже самой себе: «Доколе, Господи? Доколе мне всё это терпеть? И дашь ли ты мне выбраться, или так и сгину в этой клоаке, как многие до меня, безымянная и никому не нужная?»
Дома было тихо. Только холодильник гудел на кухне, да часы в комнате матери отбивали секунды. Лера, не включая света, стянула сапоги, бросила куртку на вешалку и на цыпочках прошла в детскую, где на одной кровати, укрывшись одним одеялом, спали пацаны. В темноте она различила взлохмаченную голову Лёшки и приоткрытый рот Димки. Постояв возле них минуту, Лера поправила одеяло и вышла.
— Ты пришла? — раздался голос матери из спальни, и Лера вздрогнула. — Я не сплю. Давление за двести. Не вызывай скорую. Я уже ничего не хочу, только бы умереть поскорее, чтобы тебя не обременять. Ты и так, как проклятая, мотаешься. Я всё знаю. Молчи, ничего не говори. Я не осуждаю, Господь с тобой, дочка. Только зачем ты мучаешь себя, может, легче было бы в детдом их сдать? Ну что ты так смотришь, я не со зла. Ты уж прости меня, старуху, если что не так сказала.
— Мам, ты чего, — Лера, забыв про усталость, бросилась в спальню и включила ночник. Мать лежала на спине, бледная, с заострившимся носом, и губы её дрожали. — Давление, говоришь? Я сейчас, сейчас скорую вызову. Тонометр где? А, вот он. Давай руку. Молчи, мам, молчи, не трать силы. И про детдом не смей. Да я лучше удавлюсь, но никогда, никогда, слышишь? Всё, лежи, я звоню.
Скорая приехала через двадцать минут, которые показались Лере вечностью. Мать то проваливалась в забытьё, то снова открывала глаза и шептала что-то несвязное про отца, про какую-то тётку Клаву, которая будто бы приходила к ней во сне и звала за собой. Лера, сидя на краю кровати, трясущимися руками меряла давление снова и снова. А когда оно подскочило до двухсот двадцати, просто взвыла в голос, и в этот момент в дверь постучали.
Врачиха, усталая тётка с чемоданчиком, сделала укол, поколдовала над матерью, записала что-то на бумажку, и, обернувшись к Лере, негромко спросила:
— Вы одна с ней? А муж?
— Нет мужа, — Лера качнула головой. — Убили.
— Понятно, — врачиха вздохнула и, сложив инструменты, добавила: — С таким давлением инсульт может быть в любой момент. Вот рецепт на новые таблетки, старые уже не помогают. Купите завтра же. Всё, вызывайте, если что. Мы поедем.
Лера закрыла за врачихой дверь.
Таблетки, которые стоят, как её недельный «заработок», и старая куртка Лёшки, из которой он вырос ещё в прошлом году. И Димкины ботинки, которые просят каши.
И Галка с её советами «купи газету», и лица, лица, лица....
Весь этот калейдоскоп из потных лбов, небритых щёк, волосатых грудей, липких пальцев и липких слов, от которых её тошнило, тошнило, тошнило с того самого дня, как она впервые села в чужую машину. А ведь думала, что один раз, только один раз, а потом сразу забуду, выкину из головы, как страшный сон. Но не выкинула, не забыла, и вот теперь, в двадцать четыре года, чувствовала себя так, словно прожила уже целую жизнь и истратила всю себя, до самого донышка.
Утро наступило серое, промозглое. Дождь барабанил в окно, словно напоминая: вставай, иди, крутись, крутись, крутись, никто за тебя это не сделает, никто не придёт и не спасёт, никакой принц, никакой миллионер, только ты сама.
Лера поднялась, заглянула к матери, та спала, дыхание было ровным. Накинув куртку, Лера побежала в аптеку, потом в молочную кухню, потом в сберкассу оплачивать квитанции. На глаза попался киоск с прессой. Лера вдруг вспомнила слова Галки и, помедлив, всё-таки купила газету «Работа для вас», на серой бумаге, пахнущую типографской краской. Сунула её в сумку с таким чувством, будто совершила что-то запретное.
Вечером, уложив пацанов, она расстелила газету на кухонном столе и, вооружившись карандашом, стала читать. «Требуются грузчики на склад. Оплата сдельная». «Нужна посудомойка в столовую». «На постоянную работу приглашаем водителей трамвая». Лера перевернула страницу. «Диспетчер в РЭУ». Стоп. Она пробежала глазами: «Ремонтно-эксплуатационное управление приглашает на работу диспетчера. Требования: среднее специальное образование, знание основ электротехники. График сменный. Зарплата по собеседованию». И внизу телефон из семи цифр.
Лера перечитала трижды. Образование у неё было — техникум энергетических систем, диплом с отличием. Основы электротехники она помнила, хоть и не применяла на практике. Но вспомнит, куда денется, не дура же, училась прилежно, преподаватели хвалили. График посменный, зарплата пусть низкая, зато постоянная и не надо будет каждый вечер стоять на трассе, кутаясь в куртку, и ждать, когда очередной «клиент» проедет мимо и притормозит, оценивающе оглядывая её с ног до головы, как товар на прилавке.
Она позвонила на следующий день. Трубку взял мужчина. Голос резкий, деловой:
— РЭУ, Шорохов у аппарата, слушаю.
— Здравствуйте, я по объявлению в газете, насчёт диспетчера, — Лера старалась говорить уверенно, но голос предательски дрогнул, и она на секунду прикрыла глаза, ругая себя за эту дрожь. — Меня зовут Валерия Сергеевна Снегирёва. Образование среднее специальное, техникум энергосистем по специальности «Релейная защита и автоматизация». Опыта работы по специальности нет, но я готова учиться, я быстро схватываю, ответственная, не пью, — тут она запнулась, но продолжила, — не опаздываю. Могу подъехать на собеседование в любое время.
Шорохов помолчал секунду, видимо, раздумывая, а потом вдруг сказал:
— Снегирёва, говоришь? А почему по специальности не работала, если не секрет? Замуж вышла?
— Примерно так, — Лера усмехнулась против воли. — Замуж вышла, родила, потом мужа убили. А на работу по специальности не брали, сокращения шли, сами знаете.
— Знаю, — Шорохов вздохнул в трубку, и Лера услышала, как он закурил. — У самого пол-отдела под сокращение попало, еле отстоял. Ладно, Снегирёва, приезжай завтра к десяти утра. Улица Партизанская, четырнадцать. Спросишь Шорохова. Диплом возьми, трудовую, если есть, и паспорт. Посмотрим, что ты за птица. Только учти — зарплата копеечная. Сто двадцать тысяч на руки, это если без вычетов. И график сутки через трое. Устроит?
— Устроит, — Лера кивнула, хотя он её не видел. — Спасибо вам. Я приеду.
Сто двадцать тысяч. Она положила трубку и прикинула в уме. Это в два с половиной раза меньше, чем она могла заработать «на трассе», если делать по три-четыре выезда в день. Но там, на трассе, были лица и тошнота, и водка стаканами, и мать, отворачивающаяся к стене, и страх, что однажды кто-нибудь из пацанов спросит: «Мам, а кем ты работаешь, почему ты уходишь на ночь и возвращаешься под утро?»
Собеседование прошло на удивление просто. Шорохов, кряжистый мужик лет пятидесяти, с залысинами, пролистал её диплом, хмыкнул, глядя на оценки, потом расспросил про устройство трансформаторной подстанции, про виды заземления, про то, чем отличается релейная защита от аварийной автоматики. Лера, внезапно для самой себя, отвечала чётко, без запинки, как на госэкзамене. Даже вспомнила что-то сверх программы, чему их учил старый мастер на практике. Про то, как кустарно восстанавливать контакты, если нет заводских запчастей. Шорохов, выслушав, одобрительно крякнул:
— Годно. Вижу, что училась. Ладно, Снегирёва, беру. Испытательный срок месяц. Потом посмотрим. Выходишь послезавтра в ночную смену, напарница всё объяснит. Валентина Иванна, баба жёсткая, но справедливая, не тушуйся. Форму получишь на складе, там же журналы, ключи от щитовой, телефонограмма по сменам. И это, Снегирёва, — он поднял на неё глаза и вдруг спросил, — у тебя что-то случилось? Глаза у тебя, как у побитой собаки.
Лера, не ожидавшая такого, часто заморгала и, отвернувшись к окну, сказала только:
— Спасибо. Я справлюсь.
И справилась. Сутки через трое — это значило, что три дня она полностью посвящала пацанам и матери, а одни сутки проводила в диспетчерской, среди щитов, мигающих лампочек и телефонных звонков. И работа эта, сначала казавшаяся невероятно сложной и чужой, через пару месяцев стала понятной, как таблица умножения: вот пульт диспетчерской связи, вот схема электросетей района, вот аварийный журнал, вот бригады, выехавшие на обрыв. Нужно только чётко фиксировать время, заполнять оперативный журнал, передавать распоряжения дежурному инженеру, и самое главное не паниковать, когда одновременно гаснут три фазы и весь левый берег остаётся без света. Лера училась, впитывала, как губка, всё, что рассказывала Валентина Иванна, и уже через полгода Шорохов, заглянув в журнал, одобрительно заметил:
— Заполняешь четко, Снегирёва, и записи без помарок. Растёшь. Может, тебя на повышение? Шучу, шучу, повышать пока некуда, но ты это, если хочешь, запишись на курсы повышения квалификации, при управлении открылись, от предприятия оплатим. А ты потом, глядишь, и на инженера вытянешь, у нас как раз через годик ставка освободится. Подумай.
Лера думала недолго. Она записалась на курсы сразу же, как только Шорохов об этом заикнулся, и следующие полгода жила в режиме «работа — дети — мать — учебники», засыпая над конспектами по расчёту токов короткого замыкания и просыпаясь от того, что Лёшка тряс её за плечо и просил есть, и она шла на кухню, а в голове всё ещё крутились формулы и графики. Помешивая кашу, она повторяла про себя таблицу коэффициентов, и в этом безумном, изматывающем ритме прошёл год, а потом ещё один.
Мать умерла в девяносто седьмом, тихо, во сне. Утром Лера нашла её холодной, и плакала потом долго, навзрыд. Теперь она оставалась одна, с двумя пацанами и незаконченными курсами, и единственное, что держало её на плаву, была работа и Шорохов, который, узнав о смерти, просто сказал:
— Бери отпуск на неделю, поскорби по-человечески, а потом возвращайся, не раскисай. У тебя пацаны на руках, и раз отца нет, то ты должна быть за двоих. Ты сильная, я знаю, ты справишься. И это, Снегирёва, я тут подумал, курсы ты заканчиваешь с отличием, у тебя диплом уже инженерский по факту, так что готовься, через месяц выхожу на пенсию и буду рекомендовать тебя на своё место. Начальником смены. Зарплата в четыре раза выше. Справишься?
— Справлюсь, — уверенно ответила Лера.
Шорохов, глядя на неё, вдруг сказал:
— Вот такая ты мне больше нравишься. Женщина, а не забитая мышь. Держи марку, Снегирёва.
И она держала. Начальником смены она проработала три года, потом ещё два старшим диспетчером, и к началу нулевых её уже знали во всей энергосистеме области как грамотного специалиста, который может в одиночку разобрать любую аварию и составить такой отчёт, что даже столичная комиссия не придиралась ни к единой запятой. А когда грянула авария двенадцатого года, и весь южный куст остался без напряжения на двое суток, именно Лера, уже занимавшая должность заместителя главного инженера, сидела в штабе и координировала работу бригад. Именно её фамилия прозвучала потом в приказе о премировании, и именно ей предложили должность руководителя диспетчерской службы с окладом, который ещё десять лет назад показался бы сказкой, а теперь был просто цифрой в платёжной ведомости, ни больше ни меньше.
С будущим мужем она познакомилась уже после всех повышений. Николай, строитель, вдовец с взрослой дочкой, подвозил её однажды с совещания, и по дороге разговорился. Оказалось, что оба прошли через такое, о чём не расскажешь первому встречному, и Лера, которая много лет никого не подпускала к себе близко, вдруг поняла, что этому человеку доверяет, и разрешила себе полюбить.
Дом построили общий, на два крыла, с мансардой и баней, и родили сына. И пацаны её от первого брака, уже взрослые, ворчали по-доброму: «Мам, ну ты даёшь, нам уже за двадцать, а ты опять в декрет». Но Снегирёва только смеялась в ответ и качала маленького Сашку на руках, и всё в её жизни вроде бы сложилось так, как надо. Без оглядки на прошлое, без воспоминаний.
Но только стыд никуда не делся, он так и сидел в ней, как заноза, глубоко, под сердцем. И каждый раз, когда она смотрела на свои руки, которые когда-то хватали смятые купюры в чужих кабинах, её передёргивало. Ночью, лежа рядом с Николаем, она иногда вдруг просыпалась в холодном поту, потому что снился очередной клиент, запах солярки и лука, и она боялась, безумно боялась, что однажды всё откроется, выплывет наружу. Мало ли, мир тесен, вдруг кто-нибудь из тех, прежних, узнает её, подойдёт и скажет при всех. И тогда всё рухнет, всё, что строилось годами. Уважение, любовь, дом, и даже дети будут смотреть на неё с ужасом.
Однажды она всё-таки записалась к психологу, но в назначенный час не пошла. В последний момент представила, как сядет напротив чужого человека и скажет первое слово, и поняла, что не сможет. Просто не сможет разжать челюсти, которые свело от стыда.
Вместо этого поехала в тот самый район, где когда-то стояло кафе «У Лёвы». Но кафе давно снесли, и на его месте красовался торговый центр с яркой вывеской и охраной на входе. Лера, постояв минут десять, села в машину и уехала, не почувствовав ни облегчения, ни разочарования, только стыд, который преследовал её с девяностых.
А через неделю ей позвонили с незнакомого номера, и в трубке раздался женский голос, чем-то неуловимо знакомый:
— Валерия Сергеевна? Снегирёва? Ой, слушай, не признаешь небось, а я тебя по имени-отчеству, как начальницу. Это Галина я, Галка, помнишь кафе «У Лёвы»? Ну, может, помнишь?
Лера замерла, прижав трубку к уху очень сильно.
— Помню, — сказала она тихо. — Конечно, помню. Ты откуда, Галь? Сколько лет-то прошло!
— Семнадцать, Лерка, семнадцать годочков, ты представь, — Галка хохотнула, но хохоток был невесёлым. — Я тут по делам в городе, проездом. Дай, думаю, найду тебя, я ж слыхала, ты большо-о-ой человек стала, у тебя под началом целая диспетчерская служба, и зарплата ого-го. Я в газете читала, про тебя статью тиснули, «Женщина в энергетике», и фотка твоя. Я аж загордилась, какие люди с нашей забегаловки вышли. Ты это, Лер, я хотела спросить — встретиться можем? Хоть на пять минут. Я ж тебе одну вещь должна сказать. Важную. Очень важную.
— Какую вещь? — Лера почувствовала, как внутри всё напрягается, сжимается в тугой узел. — Галь, если про прошлое, то я не хочу, не надо. Я не хочу ничего вспоминать. Я вычеркнула всё, понимаешь, и лучше не ворошить.
— Да знаю я, знаю, — Галка вздохнула в трубку. — Я ж не дура, Лер. Я не про то. Я про другое. Про то, что я должна была тебе сказать ещё тогда, в девяносто четвёртом, да побоялась. А теперь время пришло. Слушай, я в городе до вечера, стою на вокзале у ларька с шаурмой, синяя куртка, седая, но крашеная, ты сразу узнаешь. Приезжай, а? Ну пожалуйста, а. Я двадцать лет жила с этим, думала, не свидимся. А раз такая оказия, то встретимся и я тебе наконец скажу то, что должна была сказать сразу.
Лера положила трубку и долго думала. Потом встала, надела пальто и, не объясняя ничего мужу, вышла из дома, села в машину и поехала на вокзал. Разум говорил: не езди, не вороши, сотри этот номер, забудь, как забыла всё остальное. А сердце стучало другое: поезжай, потому что иначе ты никогда не узнаешь, что хотела сказать тебе Галка, и будешь мучиться этим всю оставшуюся жизнь.
Галку она заметила сразу. Та стояла у ларька в синей куртке, с морщинистым лицом, но всё с тем же начёсом и всё с теми же перстнями на пальцах. Увидев Леру, шагнула навстречу, вглядываясь в неё с жадностью, словно пыталась найти в ней ту прежнюю Лерку, которая когда-то плакала в туалете её кафе.
— Ну здравствуй, подруга, — Галка обняла её, крепко, по-свойски, и сразу же отстранилась, полезла в сумку, закурила. — Ты это, извини, что вот так, нахрапом. Но я не могла иначе. Ты слушай, что я тебе скажу, и слушай внимательно. Я тогда, в девяносто четвёртом всё знала, и не судила. Какое у меня право судить, я сама вся в грехах, как в паутине. Но я тебе тогда не сказала одной вещи, потому что не хотела тебя расстраивать, а теперь понимаю, что зря. Ты же помнишь того парня, почти мальчишку, который как-то пришёл, краснел, а потом дал тебе втрое больше, чем договаривались, и ушёл, и больше не возвращался никогда? Помнишь его?
Лера вздрогнула. Помнила ли она? О, да, она помнила всех до единого, но именно этот парень, совсем молодой, лет двадцати, светловолосый, с испуганными голубыми глазами, которые смотрели на неё с отчаянием, запомнился особенно. После него она плакала в два раза дольше обычного, а потом напилась так, что не помнила, как добралась домой.
— Помню, — сказала Лера глухо. — А что? Ты его знаешь?
— Знала, — Галка затянулась и выпустила дым через ноздри. — Он не просто так к тебе пришёл, Лера. Он был болен. Очень болен. У него была какая-то редкая болячка, не то лейкоз, не то лимфома. Он решил напоследок сделать что-то такое, чего не делал никогда, потому что боялся, стеснялся, ну, ты понимаешь, о чём я. И выбрал тебя. Он потом, на следующий день, зашёл ко мне и сказал: «Скажите ей, что я умираю спокойно, и мне не так страшно, потому что в последние минуты я буду помнить не иголки, не больницу, а её лицо и её тело». И я пообещала передать, а потом струсила. Думаю, ну как я тебе такое скажу, ты ж и так на нервах, а тут такое. И вот я уже старуха, а ты начальница. И я поняла. что надо сказать, иначе грех на мне останется, понимаешь?
Лера стояла и молчала, глядя мимо Галки, на суету вокзала, на людей с чемоданами, на голубей, которые дрались за корку хлеба на асфальте. Она, которая считала себя грязной, пропащей, навсегда испачканной, вдруг стала утешением, сама того не зная. И этот парень с голубыми глазами ушёл из жизни с миром.
— Ты это, Лер, — Галка осторожно тронула её за локоть, — ты не реви, ну правда, не реви. А то я сама зареву, на нас же люди смотрят. Я ж тебе это зачем рассказала? Ты себя не кори. Ты себя прости. Столько лет ты себя коришь, я по глазам вижу, хватит уже, Лера, хватит. Ну, всё, что было, было, и не нам судить, а там, наверху, разберутся. Я в это верю. Ты только одно мне пообещай: не носи это в себе больше. Выкинь. Забудь. И будь счастлива, чесслово, ты заслужила.
Лера вытерла глаза рукавом и, глядя на Галку, спросила:
— А ты сама-то как, Галь? Дети, муж?
— Муж помер, — Галка махнула рукой. — Дети выросли, разъехались, я одна. Но не жалуюсь, подрабатываю тут и там, живу помаленьку. Ты, главное, береги себя, Лера. Ты светлая баба, я это ещё тогда поняла, когда ты ко мне пришла. И ещё я поняла, что ты выберешься. И ты выбралась. И дай Бог тебе здоровья, и мужу твоему, и деткам. Ну, всё, прощай, может, свидимся ещё. А нет, так не поминай лихом. Прости, что потревожила, но я должна была, понимаешь, должна.
Она крепко обняла Леру, и, повернувшись, пошла, ссутулившись под ветром. Лера смотрела ей вслед, пока синяя куртка не растворилась в толпе, и только тогда села в машину, положила руки на руль и закрыла глаза.
В тот вечер она вернулась домой поздно, когда Николай уже уложил Сашку, и сидел за столом. Увидев её лицо, сразу понял, что что-то случилось, но не стал расспрашивать, просто налил горячего чаю и сказал:
— Посиди со мной. Расскажешь, если захочешь.
И Лера, помедлив секунду, села напротив, взяла его за руку и сказала:
— Когда-то я жила совсем другой жизнью. Такой, о которой ты даже помыслить не можешь. И я стыдилась этого всю нашу совместную жизнь. Каждый день, каждую минуту. Но сегодня я поняла, что не должна стыдиться. Я сделала много ошибок, но я за них заплатила сполна. А ещё я помогла одному человеку, и даже не знала об этом. И он ушёл из жизни с миром. Я есть та, кем стала, и я принимаю себя всю, вместе с той Лерой, которую когда-то рвало в туалете придорожного кафе.
Николай молчал долго, глядя на их сплетённые пальцы, а потом поднёс её руку к губам и сказал только:
— Я люблю тебя. Всю, вместе с твоим прошлым.
И это было всё, что ей нужно было услышать.