Галина вышла замуж вопреки материнским словам. Прошло двенадцать лет, прежде чем она поняла, что мать имела в виду. Но поняла она это не так, как ожидала.
Галина нашла письмо в среду. Искала свидетельство о рождении Кирюши для школы, а наткнулась на конверт без марки, заткнутый между старыми квитанциями в нижнем ящике комода.
Почерк был материнский. Крупный, с наклоном вправо, буквы «д» с длинными хвостами, как у всех, кого учили писать в шестидесятых.
Она села на пол прямо у комода. Колени упёрлись в дверцу.
«Галочка, я пишу тебе это, потому что по телефону ты не даёшь мне договорить. Ты злишься. Я понимаю. Но послушай хотя бы на бумаге.»
Дата стояла: четырнадцатое сентября 2014 года. За два месяца до свадьбы.
Двенадцать лет назад всё казалось простым. Костя появился в её жизни в августе, когда она устроилась бухгалтером в строительную фирму на окраине Тулы. Он работал прорабом. Широкие ладони, голос негромкий, привычка щуриться на солнце так, что морщины разбегались от глаз, как трещины на сухой земле.
- Тебе помочь коробки донести? - спросил он в первый день.
- Справлюсь.
- Вижу. Но вдвоём быстрее.
Она не улыбнулась тогда. Но коробки отдала.
А через три месяца они уже жили вместе, в его однушке на Кирова, где батареи грели так, что зимой приходилось открывать форточку на ночь.
Мать приехала в октябре. Посмотрела на квартиру, на Костю, на то, как он режет хлеб толстыми кусками и не убирает крошки со стола.
- Галь, поговорим?
- Мам, я знаю, что ты скажешь.
- Не знаешь.
Они вышли во двор. Листья на тополях уже пожелтели, и ветер нёс их по асфальту с тихим шорохом, как будто кто-то пересыпал крупу из ладони в ладонь.
- Он хороший парень, - начала мать. - Я не про это.
- А про что?
- Он не сильный, Галь. Добрый, но не сильный. А тебе нужен сильный. Ты сама не замечаешь, но ты всегда берёшь на себя. С детства. Ты привыкла тянуть. И он привыкнет, что ты тянешь.
Галина смотрела на фонарь. Лампа в нём мигала, не могла разгореться.
- Ты его не знаешь, мам.
- Я тебя знаю. Этого достаточно.
Свадьбу сыграли в ноябре. Сорок человек в кафе на Пролетарской, белая скатерть с пятном от вина, которое Костин брат пролил ещё до тостов. Мать сидела в углу стола, ела салат и улыбалась, когда на неё смотрели.
Потом, в машине до дома, Галина поймала её взгляд в зеркало заднего вида. Мать смотрела в окно. Губы были плотно сжаты. Не от злости. От чего-то другого, чему Галина тогда не нашла названия.
- Спасибо, что пришла, - сказала она.
- Я твоя мать. Куда бы я делась.
И всё. Больше об этом не было сказано ни слова. Ни разу за двенадцать лет.
Первые три года Галина была счастлива. По-настоящему. Тем счастьем, которое не умещается в слова и существует в запахе его рубашки после работы, в том, как он засыпал, положив руку ей на живот, в утренних разговорах, когда оба ещё сонные и говорят ерунду.
Костя был ласковый. Это правда. Он приносил ей чай в постель каждое утро и помнил, что она любит с лимоном, но без сахара. Он мыл посуду, когда она просила, и не мыл, когда не просила. Он играл с Кирюшей на полу, строил башни из кубиков и не злился, когда сын их ронял.
А потом фирму закрыли.
Косте было тридцать четыре. Он сидел на кухне, вертел в руках телефон и говорил:
- Найду что-нибудь. Не переживай.
Она не переживала. Тогда ещё нет.
Он искал работу два месяца. Ходил на собеседования, возвращался молчаливый, ужинал и ложился на диван. Потом перестал ходить. Сказал, что ищет через интернет.
- Есть варианты? - спрашивала она.
- Есть, но не то. Не хочу абы куда.
Ей нравилось это «не абы куда». Оно звучало как принцип. Как характер.
Через полгода она поняла, что это звучит иначе.
Галина помнила точный момент, когда что-то сдвинулось. Март 2018 года. Кирюше три. Она сидела на работе, считала чужие цифры и думала о том, что дома кончилась греча, что нужно заехать в аптеку за каплями для сына, что зимняя куртка Кирюши уже мала, а весенней нет, и что за квартиру она заплатила, а за электричество нет, потому что Костя обещал и забыл.
Всё это было мелким. Всё это было управляемым.
А потом она открыла банковское приложение и увидела, что с карты списали восемь тысяч. Покупка в спортивном магазине. Костя купил себе кроссовки.
Она позвонила ему.
- Зачем тебе кроссовки за восемь тысяч?
- Старые развалились.
- У нас на карте осталось четырнадцать тысяч до зарплаты.
- Ну, я же не знал.
И вот это «я же не знал» легло на дно, как камень. Потому что он не знал. Он правда не знал, сколько денег на карте, когда зарплата, сколько стоят капли для Кирюши и почему нет весенней куртки.
Он не знал, потому что никогда не спрашивал.
Мать позвонила в тот вечер. Как будто почуяла.
- Как дела?
- Нормально.
- Кирюша как?
- Растёт. Бегает.
- А Костя?
Пауза. Галина стояла у плиты, мешала суп. Пар поднимался и оседал на лице мелкими каплями.
- Тоже нормально.
- Хорошо.
И мать не стала спрашивать дальше. Она вообще никогда не спрашивала дальше. С того разговора во дворе прошло четыре года, и мать держала слово, которого не давала: не лезть.
Но Галина слышала в этом «хорошо» всё, что мать не говорила. Слышала и злилась. На мать. На себя за то, что злится. На суп, который закипал и норовил убежать.
Костя устроился через год. Водителем на доставку. Платили немного, но стабильно. Он приходил уставший, пахнущий бензином и чужими коробками, ужинал молча и засыпал под телевизор.
- Может, поищешь что-то получше? - осторожно спросила она однажды.
- Мне и тут нормально.
- Нормально?
- А что не так?
Она хотела сказать: что нормального, Костя? Мы живём в однушке с ребёнком. Кирюше скоро в школу. У нас нет накоплений. Я считаю чужие деньги и не могу насчитать свои. Ты приходишь и ложишься, а я прихожу и начинаю вторую смену.
Но она не сказала. Потому что Костя сидел напротив, уставший, с красными глазами, и в его лице не было ничего, кроме усталости. Не лени. Не равнодушия. Просто усталости, которая стёрла всё остальное.
И она промолчала.
Как промолчала через неделю, когда он забыл забрать Кирюшу из садика. Как промолчала через месяц, когда он потратил аванс на удочки и сказал «ну надо же когда-то отдыхать». Как промолчала через год, когда поняла, что перестала ждать его помощи. Не из обиды. Просто перестала.
Мать говорила: «Ты привыкла тянуть. И он привыкнет, что ты тянешь.»
Мать оказалась права. Но Галина ещё не была готова это признать.
Кирюша пошёл в первый класс. Линейка, белая рубашка на два размера больше, потому что «на вырост», букет астр, который он держал как веник, перевернув цветами вниз.
Костя не пришёл. Смена.
- Папа потом посмотрит фотки, - сказала Галина сыну.
- Ладно.
Он не расстроился. Дети не расстраиваются, когда привыкают.
Мать стояла рядом. Приехала из Новомосковска специально, в новом платье в мелкий синий цветочек, с коробкой конфет для учительницы.
- Красивый мальчик, - сказала она.
- В отца.
- В тебя. Глаза твои.
Они стояли на школьном дворе, и Галина вдруг заметила, что у матери трясутся руки. Мелко, почти незаметно. Она держала сумку двумя руками, чтобы скрыть.
- Мам, ты в порядке?
- Конечно. Пойдём, я там пирог привезла.
Галина хотела спросить ещё. Не спросила. Пошли к машине.
Пирог был с вишней. Мать пекла его каждое лето, закатывала вишню в банки и потом использовала зимой. Тесто рассыпчатое, с привкусом ванили, который она добавляла на кончике ножа.
Кирюша съел два куска и убежал играть. Мать сидела за столом, пила чай и смотрела, как Галина убирает посуду.
- Помочь?
- Сиди, мам.
- Я могу.
- Сиди.
Мать сидела. Галина мыла тарелки и чувствовала на спине её взгляд. Тот самый. Не осуждающий. Не жалеющий. Просто знающий.
- Не начинай, - тихо сказала Галина, не оборачиваясь.
- Я молчу.
- Вот и молчи.
Тарелка скрипнула под губкой. Вода текла горячая, пальцы покраснели.
- Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, - сказала мать.
- Я счастлива.
Она сказала это ровным голосом, ни одна интонация не дрогнула. Но тарелку она поставила в сушку так аккуратно, как будто та могла разбиться от лишнего движения.
Вечером мать уехала. Костя пришёл с работы, снял кроссовки у двери, прошёл на кухню.
- О, пирог.
- Мама привозила.
- Вкусный.
Он ел стоя, прислонившись к холодильнику. Крошки падали на футболку. Он не заметил.
- Как линейка? - спросил, не глядя.
- Нормально.
- Кирюха не плакал?
- Нет.
- Молодец.
И пошёл в комнату. Через минуту оттуда послышался звук телевизора.
Галина стояла на кухне. Крошки на полу. Крошки на столе. Стакан, из которого мать пила чай, остался на краю. Она взяла его, вымыла и поставила в шкаф. Дальше в шкаф, за остальные, где его не будет видно.
Зачем она это сделала, Галина и сама не поняла.
Годы шли. Не быстро и не медленно, а как-то боком, незаметно, как вода, которая поднимается в ванне, пока ты отвернулась.
Костя работал. Не больше и не меньше, чем нужно. Приходил, ужинал, ложился. По субботам ездил на рыбалку с другом Лёхой. По воскресеньям смотрел футбол.
- Костя, давай хотя бы в парк сходим. С Кирюшей.
- Давай на следующие выходные.
- Ты так говорил на прошлых.
- Ну значит, на этих.
Они не ходили. Ни на этих, ни на следующих. Галина водила сына сама. Кормила уток у пруда, покупала мороженое, фотографировала его на качелях и отправляла Косте. Он отвечал смайликом.
Иногда, поздно вечером, она садилась на кухне и считала. Не деньги, хотя и деньги тоже. Она считала, сколько решений за день приняла одна. Завтрак. Портфель. Шнурки. Обед. Продлёнка. Ужин. Стирка. Уроки. Капли от насморка. Вызвать сантехника. Оплатить коммуналку. Купить подарок однокласснику на день рождения. Перешить пуговицу на школьной форме.
Костя за этот же день принял два решения: что есть на ужин и какой канал включить.
Она не злилась. Злость требовала энергии, а энергии не было. Было что-то другое. Тягучее, как осенний дождь, который идёт третий день и не собирается заканчиваться.
В 2023 году матери стало хуже. Давление, суставы, бессонница. Она приезжала реже. Когда приезжала, Галина замечала, что та стала меньше. Не худее, а именно меньше, как будто пространство вокруг неё сжалось.
- Мам, может, переедешь к нам?
- В однушку? Куда?
- Мы что-нибудь придумаем.
- Я что-нибудь придумаю. Сама.
Мать всегда придумывала сама. После того как отец ушёл, когда Галине было семь, мать тянула всё одна: работу, квартиру, дочь, больную спину, сломанный кран. Галина выросла, глядя на это, и впитала, как промокашка.
Мать тянет. Значит, тянуть нормально. Значит, так и должно быть.
И вот сейчас, сидя на полу у комода с письмом в руках, Галина вдруг увидела это с пугающей ясностью.
Она развернула второй лист. Руки не дрожали. Пальцы были холодные, и бумага казалась тёплой по контрасту.
«Ты похожа на меня, Галочка. Больше, чем думаешь. Я тоже вышла за доброго. За мягкого. За такого, который не обидит. И я думала, этого достаточно.
Твой отец не был плохим. Он был слабым. Я любила его за нежность, за то, как он читал тебе сказки, за руки его тёплые. А потом нежность осталась, а всё остальное мне пришлось делать самой.
Я не жалуюсь. Я привыкла. Но я не хочу, чтобы ты привыкала. Ты заслуживаешь человека, который будет нести свою половину. Не потому что должен. А потому что ему важно.
Костя хороший мальчик. Но хороший мальчик и хороший муж это разные вещи. Я боюсь, что ты это поймёшь. Только поздно.
Прости меня, если я не права. Прости, если вмешиваюсь. Я просто люблю тебя. И боюсь за тебя. Не за сейчас. За потом.»
Подпись: «Мама.»
Ни слёз, ни восклицательных знаков. Буквы ровные, как строчки в тетради. Мать писала это спокойно. Может, за кухонным столом, с чашкой остывшего чая, в том самом доме в Новомосковске, где обои в коридоре отклеиваются от сырости, а батарея под окном еле греет.
Галина сложила письмо. Положила обратно в конверт.
Встала с пола, отряхнула колени. Пошла на кухню.
Чайник. Кружка. Ложка. Всё на своих местах. За стеной Кирюша делал уроки, и было слышно, как он шепчет, читая вслух условие задачи. Десять лет. Четвёртый класс. Похож на Костю лицом, но привычки галинины: складывает одежду аккуратно, выключает за собой свет, считает сдачу в магазине.
Костя ещё не пришёл.
Галина налила чай. Достала из холодильника вчерашние макароны, поставила разогревать. Потом достала тетрадку, в которую записывала расходы, и открыла последнюю страницу.
Там были цифры за октябрь. Квартплата, школа, продукты, аптека, куртка Кирюше, новые ботинки ему же, бензин, страховка на машину. Всё галинино. Костина зарплата ушла на общее, и ещё три с половиной тысячи непонятно куда.
Она закрыла тетрадку.
Вот оно, то самое «потом», которого боялась мать.
Костя пришёл в восьмом часу. Снял куртку, повесил на крючок, прошёл в кухню.
- Привет.
- Привет.
- Что на ужин?
- Макароны.
- А мясо?
- Кончилось.
- А.
Он сел за стол. Она поставила перед ним тарелку. Он ел, уткнувшись в телефон. Вилка скребла по тарелке, и этот звук казался ей сегодня невыносимым.
- Костя.
- М?
- Я нашла письмо. От мамы.
- Какое письмо?
- Она написала мне перед свадьбой. Просила не выходить за тебя.
Он перестал жевать. Поднял глаза. В них не было обиды. Было удивление, чистое, почти детское.
- Почему?
- Потому что ты добрый. Но не сильный.
Тишина. За стеной Кирюша перестал шептать. Холодильник гудел. Кран на кухне чуть подтекал, и капли стучали о раковину с ритмом секундной стрелки.
- И что, она была права? - спросил Костя.
Галина смотрела на него. На эти руки, которые приносили ей чай двенадцать лет. На лицо, которое она когда-то целовала и которое теперь вызывало не нежность и не злость, а что-то третье, похожее на усталость от знакомой мелодии, которую крутят слишком долго.
- Я не знаю, Кость. Но я устала.
- От чего?
- От всего. От того, что решаю всё одна. От того, что ты не замечаешь. Не потому что плохой. Просто не замечаешь.
Он отложил вилку. Потёр лицо ладонями. Кожа на костяшках загрубела от руля.
- Я работаю, Галь.
- Я тоже.
- Ну и?
- Я работаю. И делаю всё остальное. А ты работаешь. И всё.
Он молчал. Она ждала. Кран капал.
- Ты хочешь, чтобы я ушёл?
- Я хочу, чтобы ты был здесь. По-настоящему. Не только телом.
Он не ответил в тот вечер. Встал из-за стола, вымыл свою тарелку сам, первый раз за месяц, и ушёл в комнату.
Галина сидела на кухне. Допила чай. Вымыла кружку. Поставила её в сушку, не в шкаф.
Потом позвонила матери.
- Мам.
- Что случилось?
- Я нашла твоё письмо.
Молчание. Долгое, тяжёлое, как одеяло, которое не можешь с себя сбросить.
- Я думала, ты его выбросила, - сказала мать наконец.
- Я его не видела. До сегодня. Оно лежало в комоде, под квитанциями.
- Дурацкий конверт. Я его тогда сунула между бумагами. Хотела отдать лично, а потом испугалась.
- Испугалась?
- Что ты перестанешь со мной разговаривать.
Галина прижала телефон к уху плечом и провела пальцем по столешнице. Остался след: тонкая полоска в пыли, которую она не успела протереть.
- Ты была права, мам.
Опять молчание.
- Нет, Галочка. Не в том дело, права я или нет. Дело в том, что ты бы не услышала меня тогда. Ты бы разозлилась и всё равно вышла. И разозлилась бы сильнее.
- Так и вышло.
- Вот видишь. Некоторые вещи нельзя объяснить. Их нужно прожить.
Галина хотела сказать: но ты могла бы настоять. Ты могла бы кричать, плакать, запереть дверь. Ты могла бы не отступать.
А потом поняла, что мать и не отступала. Мать написала письмо. Мать ждала двенадцать лет. Мать ни разу не сказала «я же говорила». Это не отступление. Это терпение, от которого трескаются кости.
- Мам, у тебя руки всё ещё трясутся?
- При чём тут руки?
- При том.
- Не трясутся. Всё нормально.
Обе знали, что это неправда.
Ночью Галина не спала. Лежала на своей стороне кровати и слушала, как Костя дышит. Ровно, глубоко, со свистом на выдохе. Он всегда засыпал быстро. Она всегда завидовала этому.
За окном горел фонарь. Тот же жёлтый свет, что и двенадцать лет назад, когда они стояли с матерью во дворе и мать говорила слова, которые Галина не хотела слышать.
Она повернулась на бок. Посмотрела на Костину спину. Футболка задралась, и был виден бок, мягкий, белый, с родинкой под правой лопаткой.
Добрый. Мягкий. Нежный.
Недостаточно.
Это слово пришло само, и она не стала его отгонять.
Утром Костя встал раньше неё. Она услышала шум на кухне, запах кофе и что-то ещё, непривычное. Вышла в коридор и увидела: он стоял у плиты и жарил яичницу. На столе лежали два бутерброда, нарезан огурец, стоит стакан сока.
- Сядь, - сказал он.
- Ты что делаешь?
- Завтрак.
- Я вижу.
- Вот и сядь.
Она села. Он поставил перед ней тарелку. Яичница была пережарена, желток растёкся, хлеб подгорел с одного края. Он сел напротив.
- Я думал ночью.
- О чём?
- О том, что ты сказала. Про «здесь».
Он вертел вилку в пальцах. Не ел.
- Я не знал, что ты так это чувствуешь. Честно. Я думал, у нас нормально. Думал, если не ругаемся, значит всё хорошо.
- Мы не ругаемся, потому что я перестала.
- Перестала что?
- Ждать.
Он опустил глаза. Вилка звякнула о тарелку.
- Я могу попробовать, Галь.
- Попробовать что?
- Быть здесь.
Она смотрела на подгоревший хлеб. На сок в стакане, налитый до краёв, как будто он не знал, сколько наливать. На его руки, которые лежали на столе ладонями вверх, открытые, как у ребёнка, который просит, чтобы его не ругали.
И ей стало больно. Не от злости. От нежности, которая никуда не делась, но которой было недостаточно.
- Попробуй, - сказала она.
И не улыбнулась.
Он пробовал. В субботу повёл Кирюшу в парк. Без напоминания. Вернулись грязные, весёлые, принесли пакет с каштанами, которые Кирюша собирал и которые потом раскатились по всей прихожей.
- Мы ещё в кафе зашли, - сказал Костя. - Он блинчик съел.
- С чем?
- С шоколадом. Весь перемазался.
Кирюша показал подбородок с коричневым пятном. Галина достала салфетку, вытерла.
- Весело было?
- Угу. Пап научил белке свистеть.
- Белке свистеть?
Костя развёл руками:
- Не получилось. Белка убежала.
И Кирюша засмеялся. И Костя засмеялся. И Галина стояла в прихожей, держа грязную салфетку, и думала: может, это и есть «быть здесь». Может, этого достаточно.
А потом прошла неделя. И суббота снова была с футболом. И ужин снова был молча. И кран снова капал.
Она поехала к матери в ноябре. Без Кости, без Кирюши. Одна. Три часа на электричке, потом автобус.
Мать открыла дверь и сразу сказала:
- Ты похудела.
- Нет.
- Похудела. Я вижу.
В квартире пахло старой мебелью и тем самым пирогом с вишней. Обои в коридоре отклеились ещё больше, и в углу у потолка появилось тёмное пятно.
- Мам, тут протекает.
- Я знаю. Вызову мастера.
- Когда?
- Когда руки дойдут.
Они сели на кухне. Мать разлила чай по чашкам с выцветшими розочками, которые Галина помнила с детства.
- Ты уходишь от него? - спросила мать, не поднимая глаз.
- Не знаю.
- Он бьёт?
- Нет, мам. Ты знаешь, что нет.
- Пьёт?
- Нет.
- Гуляет?
- Нет.
- Тогда что?
- Его нет. Вот в чём проблема. Он есть, но его нет. Он рядом, но я одна. И мне уже тридцать четыре, и я не знаю, когда перестала быть счастливой. Было конкретное утро или я просто не заметила, как вода поднялась?
Мать подняла чашку. Руки тряслись. Чай качнулся, но не пролился.
- Ты описываешь мою жизнь, Галочка. Слово в слово.
- Я знаю.
- И ты злишься на меня за это.
- Нет. Я злюсь на себя. За то, что повторила.
Они проговорили до темноты. Мать рассказывала про отца то, чего Галина не знала. Что он плакал, когда уходил. Что звонил каждую неделю первые два года, а потом перестал. Что присылал деньги нерегулярно, по три тысячи, по пять, иногда ничего. Что мать ни разу не попросила больше.
- Почему?
- Гордость. Глупая, бессмысленная гордость, на которой я протянула тридцать лет.
- Ты не протянула. Ты выжила.
- Это одно и то же, Галочка. Когда ты тянешь одна, ты выживаешь. А жить начинаешь, когда можешь позволить себе не тянуть.
Галина отодвинула чашку. В горле стоял ком, но она не плакала. Просто дышала глубоко и смотрела на мать, на эти руки с узлами вен, на лицо с морщинами, которые шли не от возраста, а от усилия держаться.
- Я не хочу, чтобы ты повторила мою историю, - сказала мать. - Вот ради чего я писала то письмо. Не потому что Костя плохой. А потому что ты такая же, как я. И рядом с мягким мужчиной ты превратишься в камень. Потому что кто-то должен быть камнем, а он не будет.
За окном стемнело. Фонарь во дворе не горел, и было видно, как снег кружится в темноте, мелкий, бесшумный.
- И что мне делать? - спросила Галина.
- Это ты решишь сама. Я только могу сказать одно: не ради него решай. И не ради Кирюши. Ради себя. Потому что через десять лет у тебя тоже будут трястись руки, и ты тоже будешь говорить «всё нормально».
Обратно в электричке Галина смотрела в окно. За стеклом мелькали столбы, заборы, чьи-то участки с покосившимися сараями. Темнело рано, и всё это виделось размытым, как в старом фильме.
Она достала телефон. Набрала Костю.
- Привет. Я еду домой.
- Хорошо. Кирюха поел, я ему суп разогрел.
- Сам?
- Сам.
Пауза.
- Галь.
- Что?
- Я тебя люблю.
Она закрыла глаза. Электричка покачивалась. Где-то в вагоне ребёнок канючил, просил телефон.
- Я знаю, Кость.
И положила трубку.
Она не ушла. Не в тот день. Она приехала домой, сняла пальто, прошла на кухню. На столе стояла кастрюля с остатками супа. Костя вымыл за собой тарелку. Она стояла в сушке, чуть криво.
Кирюша выбежал навстречу, обнял за ноги.
- Мам, мы с папой строили крепость!
- Какую крепость?
- Из подушек. Большую. Пойдём покажу!
Он потянул её за руку. В комнате на полу лежали подушки, одеяло натянуто между стульями, внутри фонарик и книжка.
- Папа сказал, это наша секретная база.
Костя стоял в дверях. Смотрел на неё. В его глазах было что-то новое. Не страх, не вина. Что-то похожее на попытку.
- Красивая база, - сказала Галина.
И опустилась на колени, заглянула внутрь. Пахло подушками и детским шампунем. Фонарик мигал, батарейка садилась.
Она не знала, что будет дальше. Этого не знает никто, когда стоит посередине.
Письмо лежало в комоде. Она не выбросила его. Не спрятала. Просто положила обратно, между квитанциями, туда, где оно пролежало двенадцать лет.
Вечером она стояла у окна и пила чай. Фонарь во дворе горел, и снег кружился в его свете, мелкий, ровный, бесконечный.
Костя подошёл сзади. Положил руку ей на плечо. Она не отодвинулась.
- Что ты там видишь? - спросил он.
- Снег.
- Красивый?
- Обычный.
Его рука лежала на её плече. Тёплая, тяжёлая, привычная. Рука, которая приносила чай и не замечала протекающий кран. Рука, которая строила крепости из подушек и забывала забрать ребёнка из садика.
Она накрыла её своей. Пальцы переплелись.
За окном снег кружился и кружился. Мать в Новомосковске, наверное, уже легла. И, может, её руки сегодня не тряслись.
А может, тряслись.
Галина стояла у окна и держала его руку.
Мать была права. Но жизнь устроена сложнее, чем правота.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: