Утро выдалось серым и промозглым — таким же, как и настроение Зои. Она вышла из дома пораньше, планируя сначала заехать к адвокату, а затем направиться на автовокзал, чтобы добраться до Сосновки и наконец-то впервые взглянуть на доставшийся ей в наследство дом.
Она шла по оживлённому, шумному проспекту, кутаясь в свой тонкий, старенький плащ, и машинально обводила взглядом витрины магазинов. Проходя мимо больших, сверкающих стёкол дорогого ресторана «Панорама», она случайно повернула голову и заглянула внутрь — и в следующее мгновение ноги сами собой приросли к мокрому асфальту. За столиком у самой витрины, в уютном кресле, сидел Денис. Тот самый Денис, который, по его словам, всю прошлую ночь самоотверженно ликвидировал аварию на складе. Он был в безупречно свежей, отглаженной рубашке, гладко выбрит, от него веяло дорогим парфюмом, и на лице сияла довольная, самодовольная улыбка. Напротив него сидела молодая, ослепительно красивая девушка с длинными, светлыми, почти платиновыми волосами, уложенными в модную причёску.
Зоя сделала невольный шаг вперёд, почти вплотную прижавшись лицом к холодному стеклу, не в силах отвести взгляда от этой сцены. Летняя терраса ресторана была приоткрыта, и до неё долетели обрывки их оживлённого разговора.
— Котик, ну ты же обещал мне, что мы на этих выходных поедем в тот загородный отель, с камином и джакузи, — капризно, по-детски протянула девушка, лениво накалывая на изящную вилку кусочек воздушного десерта. — Я уже так соскучилась по романтике, хочу, чтобы мы побыли вдвоём, подальше от всех.
При каждом её движении на тонком, изящном запястье вспыхивали золотыми искрами массивный, витиеватый браслет. Сомнений быть не могло. То самое плетение «Бисмарк», за которое было отдано 85 000 рублей.
— Полиночка, моя хорошая, ну потерпи ещё немного, — ворковал Денис, нежно поглаживая её руку поверх стола. — Я же тебе объяснял: сейчас у меня немножко сложная ситуация, надо всё продумать. У этой моей клуши, представляешь, неожиданно подвернулось одно очень выгодное дельце с наследством. Земля там, говорят, очень дорогая, так что мне нужно всё сделать аккуратно и вовремя, чтобы она ненароком не натворила глупостей и не продала всё кому попало. Как только мы оформим всё на меня, я сразу подам на развод. И тогда, обещаю, мы поедем куда ты только захочешь, хоть на Мальдивы.
— Правда? — Полина захлопала длинными, накрашенными ресницами, изображая восторг. — Ты меня не обманываешь? А то твоя гидра усатая всё никак не хочет от тебя отставать, я уже устала ждать.
— Да куда она денется? — Денис снисходительно, с откровенной насмешкой рассмеялся. — Она же без меня просто ноль без палочки, ни на что не способна. Не переживай, моя хорошая, я держу всё под полным контролем.
От возмущения и боли у Зои на мгновение закружилась голова. Воздух вдруг стал густым, вязким и колючим, словно она пыталась вдохнуть стеклянную крошку. В груди всё сжалось, перехватило дыхание. Она не стала врываться в ресторан, чтобы устроить громкую, безобразную сцену, не стала кричать и бросаться в мужа тарелками. Вместо этого она просто развернулась на каблуках и, не чувствуя под собой ног, побрела прочь, чувствуя, как внутри неё с оглушительным треском рассыпается в пыль всё, во что она верила все эти долгие пятнадцать лет.
Остаток дня прошёл для неё словно в тяжёлом, давящем сне, в котором она механически переставляла ноги, уже не замечая суеты оживлённого проспекта и спешащих мимо людей. Ехать куда-либо, в Сосновку или куда-то ещё, расхотелось совершенно. Бессонная ночь не принесла облегчения, оставив после себя лишь гулкую, болезненную пустоту. Казалось, что после такого разрушительного потрясения ей жизненно необходим был хотя бы минимальный покой, чтобы прийти в себя, но его не было и в помине.
На следующий день, едва Зоя переступила порог больницы, её встретил ледяной, безапелляционный тон Валентина Ивановича. Пользуясь её подавленным, разбитым состоянием, начальник, как обычно, перешёл все границы приличия.
— Князева! — рявкнул он на весь длинный, гулкий коридор, едва она вышла из сестринской комнаты. — Почему вы сегодня снова опоздали на целых три минуты?
— Доброе утро, Валентин Иванович, — устало ответила Зоя, стараясь не смотреть ему в глаза, в которых горел злой, нездоровый огонёк. — Троллейбус сломался прямо на маршруте, пришлось пешком идти две остановки, а потом ждать другой.
— Меня совершенно не интересуют ваши проблемы с общественным транспортом, — отрезал врач, с брезгливым отвращением сморщив нос. — Вы выглядите так, будто вчера всю ночь пили и гуляли, а не отдыхали. Что за вид у вас? Халат мятый, под глазами синяки, никакого уважения к себе. Вы медсестра или опустившаяся бомжиха из теплотрассы?
— Я не пила, Валентин Иванович, — тихо, но твёрдо возразила Зоя. — У меня просто дома серьёзные проблемы, я не спала всю ночь.
— Вот и оставляйте свои домашние проблемы за дверями больницы! — отрезал заведующий, с явным удовольствием наблюдая, как на них со всех сторон оглядываются пациенты и коллеги. — А теперь слушайте меня внимательно. Сегодня вы берёте на себя палаты с шестой по десятую. Там одни тяжёлые лежачие больные. Иванова, ваша сменщица, заболела, так что будете работать за двоих. И только попробуйте не успеть раздать все лекарства до обеда, я вас в тот же день уволю по статье за вопиющую профнепригодность, клянусь!
Весь день Зоя крутилась как белка в колесе: таскала тяжёлые, неудобные судна, заботливо переворачивала беспомощных пациентов, ставила бесконечные капельницы и уколы, заполняла бесконечные журналы. К вечеру она чувствовала себя абсолютно разбитой, каждый мускул в теле ныл и просил пощады.
Ближе к вечеру, когда смена уже почти закончилась, в сестринскую заглянула Инна — с дежурной, показной улыбкой на лице и с горячим чаем в термосе. Она принесла и коробку с аппетитными эклерами.
— Зоенька, господи, на тебе же лица нет! — подруга всплеснула руками, с показным сочувствием усаживаясь рядом и обнимая её за плечи. — Что этот изверг Валентин Иванович опять на тебя всех собак повесил? Ты выглядишь ужасно!
— Да, — Зоя тяжело вздохнула, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слёзы от усталости и безысходности. — Я больше не могу так работать, Инна. Руки просто отваливаются, а дома всё ещё хуже.
— А что у тебя дома-то случилось? — Инна сделала максимально участливое, заботливое лицо, хотя в глубине её глаз, за маской сочувствия, мелькнул жадный, любопытный интерес. — Опять Денис буянит и скандалит?
— Хуже, — Зоя прикусила губу, чтобы не расплакаться. — Я сегодня утром видела его… в ресторане, с другой женщиной. Он подарил ей золотой браслет, который купил в наш с ним юбилей. А ещё я слышала, что он только ждёт, пока я оформлю наследство, чтобы забрать его себе, а потом развестись со мной.
— Да ты что! — Инна прикрыла рот ладонью в притворном ужасе. — Вот же подлый, бессовестный человек! Кто бы мог подумать, что он на такое способен. Ой, бедная моя девочка, как же тебе тяжело сейчас, наверное.
— Инна, ну что мне делать? — прошептала Зоя, чувствуя себя совершенно потерянной и загнанной в угол.
— Ну, попей горячего чайку, успокойся немного, — с приторной заботой протянула Инна, наливая ей дымящийся напиток. — А что у тебя там с наследством-то? Земля-то, говорят, в хорошем месте, очень дорого может стоить.
— Я не хочу ничего продавать, — твёрдо сказала Зоя, делая глоток обжигающего чая. — Это был дом Григория Петровича, я чувствую себя обязанной перед ним. Я просто хочу уехать туда, оставить всё это.
— Куда? В какую-то глухую деревню? — Инна едва сдержала насмешливый смешок. — Зоя, ты с ума сошла? Зачем тебе эта глушь и разруха? Продавай эту землю, и подели деньги с Денисом по-честному, чтобы он от тебя отстал. Всё будет по справедливости.
Зоя только покачала головой, не в силах объяснить подруге, что для неё этот дом — не просто кусок земли, а нечто гораздо большее. Она и не подозревала, что Инна уже всё решила за неё. Как только они попрощаются, Инна тут же, не мешкая, достанет мобильный телефон и наберёт номер её мужа.
— Алло, Денис? — зашептала она в трубку, отойдя в дальний конец коридора. — Это Инна, слушай меня очень внимательно. Твоя жена, эта дурочка, уже всё знает про твою Полину. Но это, в общем-то, мелочи по сравнению с тем, что она удумала. Она тут заявила, что не собирается ничего продавать, а хочет переехать жить в тот наследный дом, представляешь? Делай что хочешь, но не дай ей сорваться с крючка, пока она не подпишет все нужные бумаги. Иначе мы останемся с носом.
Спустя несколько дней, когда душевная боль немного утихла и превратилась в глухое, ноющее чувство, Зоя наконец решилась и вырвалась в Сосновку. Она купила билет на старый, дребезжащий автобус, который долго петлял по разбитым просёлочным дорогам, и, наконец, оказалась в небольшой, утопающей в зелени деревне. Сосновка встретила её удивительной, почти звенящей тишиной, которую нарушал лишь далёкий лай собак да пение птиц. Воздух был напоён густым, пьянящим ароматом цветущих яблонь, а где-то вдалеке надрывно кричали петухи. Старый, потемневший от времени бревенчатый дом стоял на самом краю просторного, заросшего участка, окружённый высокими, старыми яблонями.
Зоя подошла к калитке и уже хотела войти, как вдруг заметила, что на крыльце дома сидит незнакомый мужчина. Она на мгновение замерла, но он поднялся и пошёл ей навстречу с приветливым видом.
— Здравствуйте, — произнёс он негромким, спокойным голосом. — Вы, наверное, Зоя Николаевна?
— Да, это я, — смущённо ответила Зоя, поправляя выбившуюся из-под платка прядь волос. — А вы, простите, кто?
— Меня Максимом зовут, — представился мужчина, протягивая ей широкую, мозолистую ладонь. — Я бывший ученик Григория Петровича. Когда-то, много лет назад, он в местном техникуме автодело преподавал. Да и вообще он мне по жизни очень помог, можно сказать, отцом стал. Он просил меня присматривать за домом, пока его нет. Вот я и приезжаю время от времени, проверяю, всё ли в порядке.
— Ой, спасибо вам огромное, — выдохнула Зоя, чувствуя, как от его спокойного, уверенного присутствия на душе становится чуточку легче. — Я тут вот… хотела посмотреть, что за дом, сама не знаю, что делать с этим наследством.
— Пойдёмте, я вам всё покажу, — просто сказал Максим и, открыв перед ней скрипучую, тяжёлую дубовую дверь, пропустил её внутрь.
Внутри дома пахло сухими, ароматными травами, старым деревом и чистотой. Здесь не было слышно назойливого городского шума и не чувствовалось того давящего напряжения, которое преследовало Зою в её прежней жизни. Она ощутила, как мышцы спины, зажатые в вечном стрессе, начинают расслабляться, а дыхание становится глубже и ровнее. Она провела рукой по старой, но крепкой печи, на которой, наверное, ещё Григорий Петрович со своей Ниной готовили еду.
— А знаете, Максим, — тихо сказала она, обводя взглядом просторную горницу. — Я ведь его совсем недолго знала, всего несколько месяцев. Не понимаю, почему он так поступил, зачем оставил всё это мне, чужому человеку.
— Потому что вы были рядом с ним, когда все остальные от него отвернулись, — с лёгкой горечью в голосе ответил Максим, и от его пристального, понимающего взгляда стало удивительно тепло на душе. — Я, вот, всё время в командировках пропадал, когда с ним беда приключилась, даже не знал, что он в больнице лежит. А вы его не бросили, вы его выходили. Если хотите, я могу проводить вас к нему на кладбище, оно здесь недалеко, за деревней.
— Да, я хочу, — твёрдо сказала Зоя.
Они долго стояли у свежего, ещё не утрамбованного холмика земли, на котором лежали скромные венки из живых цветов. Зоя плакала, не стесняясь слёз, выплёскивая накопившуюся за последние дни боль, а Максим молча стоял рядом с ней, не пытаясь успокаивать её дешёвыми, пустыми фразами. Он просто был рядом, давая ей возможность выплакаться и почувствовать себя защищённой.
Но эта короткая передышка, этот глоток свежего деревенского воздуха оказался недолгим. Вернувшись в город и только переступив порог своей пустой квартиры, Зоя приняла звонок с незнакомого, городского номера.
— Зоя Князева? — раздался в трубке встревоженный женский голос. — Это скорая помощь. Ваш муж госпитализирован с инфарктом миокарда. Состояние очень тяжёлое, он сейчас в реанимации.
Сердце Зои болезненно ёкнуло. Несмотря на всю горечь недавнего предательства, на подлую измену и унижения, она бросила сумки, которые только что поставила на пол, и, не помня себя, помчалась в больницу, на ходу ловя такси.
Увидев мужа — бледного, осунувшегося, лежащего на больничной койке в реанимации, опутанного тонкими трубками и проводами от приборов, — Зоя мгновенно отодвинула на самый дальний, тёмный план все свои недавние обиды и разочарования. Врачи не давали никаких утешительных прогнозов, и каждый следующий день превращался для неё в изнурительную, отчаянную борьбу за его жизнь.
Две недели Зоя жила как на пороховой бочке: она дежурила у его кровати после своих же изматывающих, двенадцатичасовых смен, почти не спала ночами, тратила последние сбережения на дорогие, жизненно необходимые лекарства и терпеливо кормила его с ложечки жидким бульоном. Она искренне, до последнего надеялась, что близость смерти и пережитый страх изменят мужа, заставят его по-другому взглянуть на их многолетние отношения.
На пятнадцатый день, когда состояние Дениса наконец стабилизировалось, его перевели из реанимации в обычную палату кардиологического отделения. Зоя, чувствуя некоторое облегчение, отправилась в аптечный киоск на первом этаже, чтобы купить ему витамины и укрепляющие препараты, которые прописал лечащий врач.
ПРОДОЛЖЕНИЕ: