– Вы поглядите на нее! Юбка светлая, подол по земле волочится. Это она нашу пыль зареченскую подметать удумала? Вышагивает, как по асфальту городскому. Говорю вам, девки, не на свои трудовые она этот сруб у Степановны выкупила. Наплачемся мы с ней, вот те крест!
Голос Нинки Ковалевой перекрывал тарахтение соседского мотоблока. Нинка стояла у своей калитки, опершись локтем на щербатый штакетник. На ней был выцветший байковый халат с оторванным карманом, на ногах – стоптанные войлочные тапки. Она грызла семечки, сплевывая шелуху прямо в подорожник, и буравила взглядом новую жительницу, которая сошла вчера с автобуса.
Я остановилась перехватить поудобнее оцинкованное ведро. Спина после трех часов на клубничных грядках ныла, под ногтями въелась черная земля, а пальцы слипались от ягодного сока. Ведро оттягивало руку, дужка больно врезалась в ладонь.
Я поставила его на обочину и посмотрела туда, куда кивала Нинка.
По нашей улице, покрытой сухой июньской пылью, шла женщина. На вид – лет пятьдесят с хвостиком. Волосы стянуты на затылке в тугой, прилизанный узел. На ней было простое льняное платье без вытачек и светлые босоножки, которые уже покрылись серым налетом. В руке она несла холщовую сумку с эмблемой какого-то супермаркета.
Шла она быстро, вжимая голову в плечи при каждом лае дворовых собак.
– Ходят тут, – Нинка щелкнула очередной семечкой и плюнула себе под ноги. – Знаем мы этих тихушниц. Заселится такая, а потом то участковый с проверками, то кредиторы на джипах.
Незнакомка споткнулась о торчащий из земли корень березы. Ее плечи дернулись, сумка качнулась, но женщина не обернулась. Она только быстрее зашагала в сторону зеленого забора на самом краю деревни.
***
Ближе к вечеру, когда жара спала, а над рекой потянуло сыростью и запахом тины, я процедила через двойную марлю парное молоко от нашей Зорьки. Слила его в трехлитровую банку, накрыла капроновой крышкой, сунула в карман кофты пакетик сушек с маком и пошла по улице.
Калитка у бывшего дома Степановны держалась на одной верхней петле. Во дворе пахло свежескошенной крапивой и мокрой землей. Ни ржавых остовов от стиральных машин, ни прелых досок, весь многолетний мусор был сложен в огромную кучу за сараем.
Женщина сидела на нижней ступеньке крыльца. В ногах у нее стоял помятый алюминиевый таз с мыльной водой.
Она терла металлической губкой закопченный пузатый чайник, счищая въевшийся нагар. Вода капала с губки на ее ступни, обутые в синие резиновые шлепанцы.
– Добрый вечер, – поприветствовала я, переступая через корягу у входа. – Я Лена, из дома с зеленой крышей. Вот, молока принесла утреннего.
Женщина вздрогнула так, что чайник выскользнул из мыльных рук и со звоном ударился о край таза. Брызги полетели на ее льняное платье. Она резко вскочила и буквально впилась в меня взглядом.
– Спасибо, – просипела она. – Меня Вера зовут.
Я представилась и протянула ей банку. Она осторожно взяла, при этом край ее растянутой серой кофты задрался, и я увидела ее предплечье. От запястья и выше тянулась полоса изуродованной кожи. Багровые, неровные рубцы стягивали руку, словно расплавленный пластик, застывший буграми.
Вера перехватила мой взгляд. Она резко дернула рукав вниз, натягивая манжет почти до пальцев. Забрала банку, прижав ее к животу.
Стекло глухо звякнуло о пуговицу ее кофты.
– Вы на Нинку с седьмого дома внимания не обращайте, – проговорила я, переминаясь с ноги на ногу.
Комары начали кусать открытые щиколотки, я прихлопнула одного.
– У нее язык без костей. Будет болтать всякое.
Вера поставила банку на чистую газету, расстеленную на полу веранды. Рядом у стены я заметила тяжелый пластиковый короб защитного цвета с откидными замками, похожие я видела в военных фильмах. На крышке белела полустертая наклейка с красным крестом.
– Я привыкла, – вздохнула она. – Люди болтают. А мне тишина нужна. Я от телевизоров, от сирен, от голосов громких... Я глохну от них. У вас тут ночью собаки лают, а машин нет. Это хорошо.
Больше я от нее не услышала ни слова. Она просто стояла и ждала, когда я уйду. Я положила пакетик сушек рядом с банкой и ушла. Слышала только, как за моей спиной снова зашуршала металлическая губка по алюминиевому боку чайника.
***
К середине июля колодцы в Заречье наполовину пересохли. Пыль на дороге стояла серой взвесью, оседая на листьях лопухов и оконных стеклах.
Нинка Ковалева каждый вечер сидела на лавке у сельпо, обмахиваясь свернутой в трубку газетой. Из-под черного подола торчали ее вечные резиновые галоши с шипованной подошвой, которые она не снимала даже в жару.
Натянутые на толстый шерстяной носок, они оставляли на дороге глубокие рубчатые следы, и по этим следам весь поселок знал, где Нинка прошла.
– Тюремщица она, точно вам говорю, – Нинка отхлебнула теплый квас из пластиковой бутылки и вытерла рот тыльной стороной ладони. – Замечали? В магазин ходит, когда никого нет. Берет перловку, консервы рыбные, хлеб черный. Глаза в пол. И руки свои прячет. Там наколок, небось, под кофтами этими! А ночью лопатой в огороде шкрябает. Что она там закапывает, а?
Бабульки на лавке одобрительно гудели. Вера действительно перекопала весь свой участок вручную. Я видела ее по утрам, она стояла в бороздах в старых мужских штанах, опираясь на черенок лопаты, тяжело дышала, вытирая пот со лба грязным запястьем. Она выкорчевала заросли репейника у самого забора и посадила там георгины.
Георгины зацвели в начале августа. Это были огромные, тяжелые шары, густо-красные, с лепестками, плотно уложенными друг на друга. К забору слетались шмели и бабочки-крапивницы.
Стебли прогибались под тяжестью цветов, почти ложась на пыльную обочину.
В ту среду я шла в сельпо за солью, солнце только начало припекать. Около Вериного двора я остановилась, земля вдоль забора была изрыта. В сухой почве отпечатались знакомые глубокие рубчатые следы – ни с чем не спутаешь Нинкины галоши.
Все георгины до единого были сломаны, стебли перекручены и вмяты в землю. Темно-красные лепестки были втоптаны в серую дорожную пыль.
В воздухе стоял резкий запах раздавленной зелени.
Калитка скрипнула, и на улицу вышла Вера. В руках она держала синее эмалированное ведро с водой и старую алюминиевую кружку. Вера застыла на месте, и вода из ведра плеснула ей на штанину, оставив темное пятно. Она медленно, как старушка, опустилась на корточки у истоптанной клумбы и не издала ни звука.
Ее пальцы, в которые въелась земля, коснулись сломанного пополам стебля. Из излома сочился мутный, липкий сок. Вера попыталась соединить две половинки стебля, словно это могло помочь.
Потом просто сгребла в ладони измятые в пыли лепестки и сжала кулаки.
– Вера, – я подошла ближе. – Это Нинка. Ее галоши всем известны. Пойдем к участковому. У нее зять в районе, но мы свидетелей найдем.
Вера разжала ладони. Лепестки, смешанные с комками сухой земли, упали обратно в пыль. Она дышала тяжело, со свистом втягивая воздух через нос.
– Не надо к участковому, – она поднялась, обошла клумбу, собрала сломанные головки цветов в подол кофты. – От заявлений цветы не оживут. Если ей эти кусты поперек горла стояли... пусть так. Земля все равно свое возьмет.
Она развернулась и ушла во двор. Через полчаса я слышала, как там монотонно, ритмично стучит топор, Вера колола старые доски на растопку.
А через две недели, в самый зной, когда воздух над асфальтом на трассе дрожал, а куры прятались под телеги, произошло еще кое-что.
Внук Нинки, семилетний Антон, которого привезли на лето откормить на парном молоке, полез на заброшенную водонапорную башню, что стояла за сельсоветом. Раньше там была лестница, теперь торчали только ржавые штыри. Под башней годами сваливали металлолом: куски тракторных гусениц, мотки проволоки, ржавые листы железа с острыми краями…
Я полола грядки, когда услышала крик. На улицу выбежала Нинка. На ней был только ситцевый халат наизнанку, правой галоши не было, пятка ступала прямо по острым камушкам гравия. На руках она тащила Антона.
Мальчик висел тряпичной куклой. Его левая штанина, обрезанная под шорты, была насквозь черной. Пахло медью и пылью.
– Бабоньки! – орала Нинка, падая на колени прямо посреди дороги.
Мальчишка выскользнул из ее рук и ударился затылком о землю. Он был серый, как пепел, губы посинели.
– Скорую!
Из дворов повыбегали люди. Люська из сельпо уже звонила в скорую, я слышала, как она кричит в трубку адрес. Кто-то притащил таз с водой, баба Тоня крестилась и причитала. Я подбежала, попыталась зажать рану на ноге Антона подолом своей рубашки, но ткань мгновенно промокла насквозь.
Мальчишка слабо застонал и закатил глаза. И тут послышался тихий приказ:
– Отошли все. Назад.
Толпа качнулась, расступилась и пропустила Веру. В руках у нее был тот тяжелый пластиковый короб с красным крестом на крышке.
– У-у-уйди-и-и! – взвизгнула Нинка, пытаясь загородить собой внука. – Сглазила! Из-за тебя!
Вера не стала спорить. Она просто оттолкнула Нинку плечом с такой силой, что та завалилась на бок в пыль. Нинка дернулась было подняться, но кто-то из женщин схватил ее за плечи и прижал к себе:
– Тихо, Нин, тихо, пусть делает.
Вера опустилась на колени рядом с мальчишкой. Щелкнули застежки короба. Внутри идеальными рядами лежали бинты, ампулы, блистеры.
– Время? – бросила Вера, не поднимая головы.
– Час сорок пять, – крикнул кто-то, глянув на часы.
Она выхватила из аптечки широкую розовую резиновую ленту – жгут. Резким, отработанным движением подсунула его под бедро Антона, чуть выше поврежденного места. Натянула резину с хрустом, обернула раз, второй, закрепила пластиковые фиксаторы.
Лить перестало. Осталась только медленно сочащаяся лужица в дорожной пыли.
Вера вытащила ножницы с загнутыми тупыми концами и в два движения разрезала промокшую ткань шорт. Взяла квадратный пакет, разорвала его зубами, вытащила желтоватую губчатую салфетку, пахнущую йодом и химией, и плотно вмяла ее прямо мальчишке в бедро.
Сверху она наложила толстый валик бинта и туго, в натяг, замотала ногу. Только после этого она подняла голову.
Пот катился по ее лицу, оставляя чистые дорожки на пыльных щеках.
– Тринадцать сорок пять. Кто-нибудь, запишите на лбу у пацана маркером или ручкой время наложения жгута. Если скорая едет дольше часа, жгут надо будет ослабить на три минуты. Несите одеяло, его трясет.
Нинка сидела в пыли, обхватив голову руками, и раскачивалась из стороны в сторону.
– Ты кто? – прохрипела Нинка.
Вера стянула перчатки, бросила их поверх своего открытого короба. Ее изуродованная шрамом рука дрожала. Она достала из кармана платья мятый бумажный платок и вытерла лицо.
– Хирург я. Военно-полевой. Три командировки. У меня там... У меня там руки и обгорели, когда уазик медицинский подорвали. Я сюда за тишиной приехала. А тут вы... со своими галошами.
Вера захлопнула короб и поднялась, отряхивая колени от грязи. Посмотрела на Антона, провела ладонью по его затылку. Мальчишка лежал неподвижно, но дышал ровно, и щеки у него чуть порозовели.
– Лена, – Вера обернулась ко мне, – побудь с ним. Скорой объясни: жгут наложен в тринадцать сорок пять, тампонада гемостатической салфеткой. Если через час не приедут, зови меня, я жгут ослаблю.
Она повернулась и медленно пошла по улице к своему дому с зеленым забором.
***
Антона увезли в районную больницу. Скорая приехала через сорок минут. Врач долго осматривал повязку, качал головой и бормотал про идеальную тампонаду. Нинка уехала с ним в кабине.
Прошло четыре дня, наступила суббота. Утром прошел короткий слепой дождь, прибив дорожную пыль и оставив на листьях лопухов тяжелые капли. Я сидела на крыльце, перебирая в тазу собранные огурцы, жесткие, колючие, покрытые пупырышками. Улица была пуста.
Со стороны Нинкиного дома скрипнула калитка, и Ковалева вышла на дорогу. На ней было парадное черное платье с белым воротничком.
В руках она несла большой алюминиевый поднос, накрытый чистым вафельным полотенцем. От подноса шел густой пар, пахло печеным тестом, ванилином и черникой – пирог, который Нинка пекла только на большие праздники. Синий черничный сок проступил пятном на белом полотенце.
Она шла медленно. Не переваливалась уткой, как обычно, а ставила ноги осторожно, обходя лужи. Дойдя до Вериного дома, она остановилась.
Забор был все еще без калитки, Вера так ее и не починила.
Я отставила таз с огурцами и подошла к штакетнику. Вера была во дворе. Она сидела на перевернутом деревянном ящике и чистила молодую картошку. Кожура снималась тонкими полупрозрачными лентами и падала в железное ведро.
Нинка перешагнула через порожек. Сделала три шага по двору. Поднос в ее руках мелко трясся, полотенце съехало набок. Вера подняла голову, посмотрела.
Нинка вдруг грузно, всем телом подалась вперед и рухнула на колени. Коленные чашечки с глухим стуком ударились о плотно утрамбованную землю двора. Поднос с пирогом накренился, Нинка едва успела поставить его прямо в траву рядом с собой.
Нинка молчала, только дышала так, будто пробежала пять километров, со свистом втягивая воздух открытым ртом. Из глаз потекли слезы, размазывая по морщинистым щекам дешевую пудру.
– Прости, – каркнула Нинка и на втором слоге захрипела.
Она сглотнула и повторила громче, размазывая сопли по подбородку:
– Прости меня, Верка. Внук живой... Звонили. Сказали, еще бы пять минут... Я ж тебе цветы эти... Я их топтала, с остервенением топтала, потому что у тебя чисто все, тихо, а я… Я…
Она наклонилась вперед, уперлась лбом в сырую землю рядом с подносом и завыла, некрасиво, протяжно. Вера отложила картофелину и бросила нож в ведро. Она подошла к Нинке, нагнулась, и ее руки со страшными багровыми рубцами легли на Нинкины трясущиеся плечи.
Вера напряглась, потянула соседку вверх. Нинка была тяжелой, грузной, она не хотела вставать, цепляясь пальцами за траву.
– Вставай, Нина. Земля сырая, колени застудишь.
– Не-е-ет! Век у тебя в ногах лежать бу-у-уду! – голосила Нинка.
Вера силой потянула Ковалеву вверх. Нинка, неуклюже перебирая ногами, поднялась. Ее черное платье на коленях покрылось грязными пятнами. Вера отряхнула ей подол.
– Пирог-то, поди, горячий еще, – Вера посмотрела на поднос в траве. – У меня заварка свежая, со смородиновым листом. Неси в дом.
Нинка всхлипнула, вытерла нос тыльной стороной ладони, подняла поднос и покорно, тяжело ступая, пошла вслед за Верой по скрипучим ступеням крыльца.
***
Через год у забора Веры росли новые георгины. Еще крупнее прежних, темно-вишневые, тяжелые, в два кулака. Никто не ломал их, никто не бросал окурки у калитки. Рядом на корточках сидела Нинка Ковалева в старом спортивном костюме.
Она держала в руках садовые ножницы и аккуратно, стараясь не повредить стебли, обрезала побуревшие соцветия, складывая их в пластиковое ведро.
Вера стояла рядом, поливая кусты из длинного резинового шланга. Вода с шипением била в сухую землю.
– Нина, ты купорос медный в сельпо не видела? – поинтересовалась Вера, перекрывая струю пальцем. – Помидоры пятнами пошли, фитофтора лезет.
– Видела, как не видеть. Вчера завезли, – Нинка кряхтя поднялась, держась за поясницу. – Я тебе завтра куплю, как пенсию принесут.
Вера кивнула и отпустила палец, вода ровной струей полилась под корни. Пахло мокрой пылью, навозом с соседних полей и пряным, чуть горьковатым запахом георгинов. Мухи жужжали над перезрелой малиной.
Две немолодые женщины стояли у забора, щурясь от яркого полуденного солнца. И на всей улице, от водонапорной башни до самого леса, стояла тишина. Обыкновенная, плотная, деревенская тишина, в которой слышно было только, как впитывается в сухую землю вода.
Вот ведь как бывает. Несчастье все по местам расставило. А не случись этого с Антоном, кто знает, что было бы? Перестала бы Нинка пакостить или только хуже разошлась бы?