Я открыла дверь и не сразу поняла, кто передо мной. Мужчина, рыхлый, оплывший, в куртке на размер больше, коротко стриженный под ежик... Он наклонил голову набок, и тогда я узнала этот жест, так наклонял голову мой сын, когда ему было пять и он разбил сахарницу.
– Мам, – сказал он. – Это я, Олег.
Надо, наверное, объяснить.
Я работают в школе больше тридцати лет, преподаю математику, давно живу одна; муж ушел, когда Олег еще в садик ходил, и лица отцовского не запомнил. А потом и сын меня покинул, точнее, я сама его выгнала. У меня своя двухкомнатная квартира, в буфете за стопкой тарелок я храню конверт, плотный, перетянутый аптечной резинкой.
Я складываю туда деньги с каждой зарплаты, сама не знаю на что, на старость, наверное, или на похороны.
В жизни вообще часто бывает сложно, непонятно и нелогично. Поэтому я так люблю математику, там все просто: есть задача, есть решение. А в жизни сплошь нерешаемое, вот, например, мой сын...
Он переминался на пороге с ноги на ногу, и я видела, что ботинки у него стоптанные, а воротник куртки замахрился. Не бомж, нет. Но и не человек, у которого все хорошо.
Я отступила в коридор.
– Заходи.
***
Олег сел за кухонный стол, и я поставила перед ним тарелку: котлеты, гречка, огурец. Привычка: любой человек сначала должен поесть, а потом уже разговаривать. Он ел жадно, быстро, локти расставил широко, и я вспомнила, как ругала его за это в детстве.
– Я дворник теперь, – он вытер рот ладонью. – Нормальная работа. Встаешь рано, к обеду свободен.
Я поправила магнит на холодильнике и ничего не ответила. Ему было, надо сказать, уже под сорок, и меня зацепило не то, что он дворник. А то, как он про это обронил: с вызовом, будто ждал, что я начну морщиться.
– Мам, – он отодвинул тарелку, – я вот что хочу сказать. Я зла не держу. Но ты меня тогда выставила, и это было... ну, несправедливо.
Вот тут у меня внутри натянулось, как струна, которую тронули не вовремя.
– Несправедливо?
– Ну да. Другие матери прощают детям проступки. Мне парни на работе рассказывают: у одного сын в тюрьме сидел, мать ездила к нему каждый месяц. А ты просто дверь захлопнула – и все, как будто меня не было.
Я хотела ответить, что он совершил серьезный проступок. Тогда, несколько лет назад, он взял деньги, которые родители из моего класса собрали на выпускной и доверили мне. Пришлось продать мамины серьги, единственное золото в доме, чтобы вернуть все до копейки.
Деньги Олег проиграл в автоматы, а вернуть их не смог: он тогда не работал. Это была не первая его кража, он таскал у меня по мелочи, я терпела и закрывала глаза. А тут не выдержала и выставила родного сына.
– Тебе есть где жить? – спросила я.
Он замялся. Потер ладони, как делают перед трудным разговором.
– Я как раз за этим... Мам, мне бы пожить у тебя немного, пока устроюсь.
Я посмотрела на него долго. Подбородок у меня, наверное, дрожал, и я покашляла в кулак, чтобы скрыть это.
– Живи, но соблюдай мои правила: не пьешь, не таскаешь чужие вещи. Нарушишь правила – уйдешь, и это не обсуждается.
Он закивал, быстро-быстро, как в детстве.
Вечером я выходила вынести мусор и на лестнице услышала, как он говорит по телефону на общем балконе, куда весь подъезд ходил курить. Веселым бодрым голосом, ни капли не сломленным:
- Да нормально все, устроился, тут порядок...
Я остановилась на ступеньке. Подумала: может, кому-то хвастается, мало ли, и пошла дальше. А вернувшись, переложила конверт в другое место, поукромнее.
***
Оксана, моя соседка, зашла через неделю. Она всегда заходит без звонка, в своем вечном кардигане с вытянутыми локтями, рыжие кудри торчат во все стороны. Оксана из тех людей, которые все про всех знают и любят делиться информацией, причем считают это не сплетнями, а заботой: надо же знать, что на свете делается!
Олег, надо отдать ему должное, за неделю вымыл окна на кухне, починил кран и каждое утро выносил мусор.
Когда Оксана пришла, он как раз ставил в вазу астры, притащил откуда-то и поставил на стол, отрезав стебли кухонным ножом. У меня даже на душе потеплело от такой картины: мокрые листья на клеенке, запах земли, и Олег с этими цветами: наклонил голову, улыбается краем рта.
– Ой, Яна, какой мальчик у тебя! – Оксана даже руками всплеснула. – Цветы! Кран починил! Да ты радоваться должна, не у каждой такое счастье на старости лет.
Я убрала за ухо тяжелую темную прядь и почувствовала, как щеки наливаются жаром.
Олег подвинул Оксане тарелку с печеньем, налил ей компот, усадил поудобнее и стал рассказывать, как он скучал по мне, как мечтал вернуться, как долго не решался. Оксана слушала, кивала, обветренные губы ее расплывались в улыбке. И я видела: для нее это готовая картина, блудный сын, прощение, объятия.
А мне хотелось взять и сказать: он украл у меня деньги, школьные деньги, чужие. Мамины серьги пришлось отдать, чтобы искупить его грех. Но попробуй скажи, и выйдет, что я злопамятная старуха, которая родного сына каждый день попрекает.
– Послушай-ка, – Оксана повернулась ко мне, – я вот что скажу. Не каждому второй шанс выпадает. Радуйся, пока сын живой и рядом.
Это прозвучало как выговор, точно я ученица, и задачу решила неправильно.
Я поставила на стол тарелку с оладьями, поставила с таким стуком, что Оксана отшатнулась.
– Своих детей воспитай, а моих учить не надо, – отрезала я. – У тебя внук третий год без работы ходит, а ты мне про вторые шансы рассказываешь.
Оксана поджала губы, встала и ушла. Олег посмотрел на меня, и в глазах было что-то вроде укоризны. Мол, зачем ты так с бедной женщиной.
А я убирала со стола и думала: вот теперь я плохая. Для Оксаны плохая, для него плохая, для всего подъезда плохая. А он, бедный мальчик, цветочки принес.
И ведь никому не объяснишь, что я знала своего сына как облупленного. Он притворялся, что раскаялся, что он сломлен и нуждается в моей помощи – но именно притворялся, я-то это видела. И это притворство мне не нравилось. В прошлый раз он не раскаялся в краже, и я думала: на что же Олег способен сейчас?
Вечером я заглянула в свой тайник. Конверт был на месте, плотный, тугой, перетянутый резинкой. Я даже не стала пересчитывать деньги, просто убрала их обратно и выдохнула так, что в горле засипело.
Руки дрожали. Я их спрятала в карманы платья.
***
Это случилось через несколько дней. Я вернулась из школы раньше обычного, потому что отменили последний урок.
На кухне пахло жареной картошкой. Олег стоял у плиты в моем фартуке, помешивал лопаткой, и когда я вошла, обернулся с такой улыбкой, что мне стало нехорошо. Слишком ласковый. Слишком мягкий. Как бывает, когда человек чует за собой какой-то грешок, и старается загладить его заранее.
– Мамочка, – он обернулся к плите, помешивая лопаткой. – Сейчас я тебя покормлю. Садись, отдохни.
Он никогда не говорил «мамочка», ни в детстве, ни тем более сейчас. Я остановилась у порога кухни и смотрела на него, и в животе тяжело заворочалось, как перед контрольной, когда понимаешь, что класс не готов.
Я прошла мимо него к своему тайнику.
Конверт был на месте, только легкий, мягкий и пустой, как обложка без книги. Я развернула его, заглянула внутрь: ни одной купюры. Там лежали деньги, скопленные за несколько лет. Каждый месяц я снимала наличные и клала в этот конверт, потому что банкам не верила. Это были мои деньги на старость, мои и ничьи больше.
Олег за спиной перестал мешать картошку.
– Мам, – начал он, и я поняла, что он наклоняет голову, хотя стояла к нему спиной. – Мам, я взял у тебя деньги, но я верну. Мне нужно было, срочно, долг вернуть. Ну, ты же понимаешь.
Те же слова, тот же тихий голос, виноватый, расчетливо виноватый, как несколько лет назад...
Я стояла, сжимая пустой конверт, и ноги стали ватными, и в ушах загудело. А потом гул прошел, пришла ясность.
– Олег, – процедила я, и челюсть свело, аж заломило зубы. – Собирай вещи, у меня больше нет сына. Был – и кончился.
Я смотрела на него и видела не сорокалетнего мужика в чужой куртке, а того парня, который стоял точно так же на этом же месте, когда я обнаружила продажу школьных денег. Ничего не изменилось: поза та же, слова те же, даже конверт тот же. Только сережек маминых у меня больше не было, продавать стало нечего.
– Мам, ну подожди, – прошептал он.
Я не отвела взгляда.
– Уходи.
Олег постоял еще минуту, потом ушел в квартиру, потом ушел в комнату, собрал сумку и вышел из моей квартиры навсегда.
***
Зима прошла. Конверт снова начал толстеть, медленно, но верно. Иногда Оксана заходит, садится на табуретку и рассказывает последние сплетни про соседей. Про Олега не спрашивает, ни разу не спросила. Я слышала от кого-то, что он уехал куда-то, мне он не звонит. А я... Я его больше не жду.