Я тебе как мать скажу.
Агата Федоровна выдержала паузу. Она всегда выдерживала паузу, ровно столько, чтобы все успели замолчать.
– Ты его балуешь. Мужика баловать нельзя.
Ульяна кивнула. Спорить было бессмысленно.
Агата была женщина широкоплечая, крепкая, про таких говорят «порода». Крашеная блондинка с отросшими корнями, красила раз в сезон, не чаще, и этого не стеснялась.
– Мой-то, – Агата Федоровна откинулась на стуле, – я его сама выставила. Еще тогда. И не жалею ни капли. Потому что знаю себе цену.
Ульяна слышала это не в первый раз. История про бывшего мужа Агаты Федоровны звучала, как гимн – торжественно, коротко, без подробностей. Выставила, не жалеет, точка.
А Ульяна жалела бы. Она и представить не могла, как это жить без Глеба. Без его тихого «доброе утро», без его привычки ставить кружку не на полку, а на стол.
Глеб работал водителем автобуса, уходил рано, возвращался молча, ужинал и засыпал перед телевизором. Ульяна работала флористкой в маленьком салоне.
Они поженились недавно, и из их отношений еще не исчезла нежность.
***
В тот субботний вечер Агата Федоровна разошлась.
– Ты ему рубашки гладишь? – поинтересовалась она за чаем.
– Ну да. А что?
– Зря. Пусть сам. Я своему ни разу не погладила. Принципиально.
Ульяна хотела возразить, что ей нравится гладить рубашки Глебу, нравится запах горячей ткани, нравится, что он потом говорит «спасибо, Уля», коротко, но искренне. Но не возразила. Потому что Агата Федоровна уже перешла к следующей теме: как правильно делить обязанности, чтобы муж не сел на шею.
– Мне так удобнее, – все-таки вставила Ульяна.
Агата Федоровна чуть прикрыла веки, так смотрят, когда считают собеседника ребенком.
– Удобнее – это пока он не привыкнет. А привыкнет – будет требовать. И ты окажешься прислугой.
Ульяна промолчала, потому что с Агатой Федоровной спорить было все равно что с забором или со стеной.
Вечером уже дома Ульяна гладила рубашку Глеба и думала, может, правда зря? Может, правда она его балует? Но Глеб вышел из ванной комнаты, увидел рубашку на плечиках и улыбнулся:
– Спасибо, Уля.
И она решила, что Агата Федоровна, конечно, умная, но это ее, Ульянино, дело.
Агата Федоровна позвонила в девять. Голос был деловой, она начала без приветствий:
– Ульяна, ты подумала над моими словами?
– Подумала.
– И?
– И ничего. Мне нормально.
Агата Федоровна помолчала, не обиженно, а так, как будто записала в блокнот: «пока не дозрела».
– Ладно. В следующую субботу приходи, поговорим.
***
Следующая суббота пришла, а с ней и Дарья. Высокая, с темными волосами, подстриженными коротко на висках и длиннее сверху. Стрижка выглядела дерзко, не по возрасту, впрочем, ей шло.
Дарья работала воспитателем в детском саду, а по субботам заходила к Агате Федоровне, потому что та когда-то помогла ее матери с огородом, и Дарья чувствовала себя обязанной. Сидела в углу дивана, руки в карманах толстовки, слушала, отвечала коротко. Если с чем-то не соглашалась, молчала, но поджимала губы.
В этот раз Агата Федоровна развернулась на полную. Ульяна неосторожно рассказала, что поссорилась с Глебом из-за ерунды, он забыл купить хлеб, она расстроилась, слово за слово, и они поругались. Ерунда, бывает.
Но Агата Федоровна не считала, что это ерунда.
– Забыл – значит, не уважает, – она даже привстала, словно выступала перед аудиторией. – Тебе надо было не ругаться, а спокойно сесть и объяснить, мол, так, дорогой, у нас теперь правила. Забыл – сам иди в магазин. Не хочешь – ужинай без хлеба.
– Да ладно вам, – Ульяна попробовала отшутиться. – Из-за хлеба-то чего в позу вставать?
– Да не из-за хлеба! Из-за принципа. Сегодня хлеб, а завтра ты одна тянешь все.
Дарья в углу скрестила руки на груди, но ничего говорить не стала.
Ульяна вернулась домой и попробовала. Не специально, так получилось. Глеб пришел с работы, сел за стол, а Ульяна вместо обычного «как день?» выдала:
– Нам надо поговорить про обязанности.
Глеб посмотрел на нее, положил ложку и произнес тихо:
– Ты другая стала. Раньше со мной нормально разговаривала, а теперь – как по инструкции.
Ульяна хотела огрызнуться, но язык не повернулся. Потому что Глеб был прав. Она и сама чувствовала, что слова не ее, чужие, заемные, как платье с чужого плеча. Глеб доел молча и ушел в гостиную.
Ульяна убрала тарелки и села на стул. В открытое окно доносились голоса с площадки. Ульяна глянула: бабушка вела за руку внучку. Девочка болтала без остановки, а бабушка кивала, может, слушала, а может, нет. Ульяна подумала: вот и я так. Киваю. Агата Федоровна говорит, а я киваю и повторяю.
Подумала так и отошла от окна.
Агата Федоровна прислала сообщение в десять вечера: «Ну как? Поговорила с ним?»
Ульяна прочитала и не стала ничего отвечать.
***
«Особая встреча» – Агата Федоровна так и написала в общий чат, который сама же и создала для своих «девочек». Четыре женщины: Ульяна, Дарья и еще две соседки, которые приходили нерегулярно.
– У меня для вас тема серьезная, – объявила Агата Федоровна, когда все расселись.
На столе стояли чайник и блюдце с сушками. Хозяйка сидела во главе стола. Дарья села в свой угол, перед этим она перехватила Ульяну в подъезде и прошептала:
– Слушай, я неделю тебе звонила, ты не брала. У меня в группе мальчик Кирюша. Мать его – бывшая соседка Агаты Федоровны по старой квартире. Мы разговорились на утреннике. Так вот, никого она не выставляла. Муж сам ушел. К другой женщине. Еще и квартиру делили через суд. Соседка говорит, Агата Федоровна потом полгода не выходила из дома. Отопление отключили за долги, она в шапке всю зиму просидела.
Ульяна прижала ладонь к животу, от Дарьиных слов стало подташнивать.
***
Агата Федоровна важно начала:
– Уля, я давно хотела сказать. Глеб тебя не стоит. Я смотрю и вижу: он тебя не ценит, не слышит, не уважает. Я своего в свое время выставила, и это было лучшее решение в моей жизни. Тебе тоже пора. Серьезно. Хватит тянуть.
Ульяна сидела и слушала. Агата Федоровна говорила с той же интонацией, с какой говорила всегда, медленно, с паузами, словно учительница, которая объясняет задачу нерадивому ученику. И Ульяна вдруг увидела: одна кружка на сушилке. Гостевая посуда из серванта, чтобы кто-то пришел, чтобы было кому говорить, кого учить. Пустая квартира, в которую никто не приходит просто так, только по субботам, только на чай, только если позвать.
Агата Федоровна не мудрая разведенная женщина. Она брошенная жена, которая выдумала себе другую историю и верит в нее.
– Агата Федоровна, – вдруг проговорила Ульяна, – вы не выставили своего мужа. Он сам ушел. К другой.
Стало тихо, Агата Федоровна не шевельнулась.
– И вы нас учите – чему? Бросать мужей? Ставить ультиматумы? Чтобы мы тоже остались одни, как вы?
Дарья в углу втянула голову в плечи. Две соседки переглянулись. Агата Федоровна попыталась что-то вымолвить, но не нашла слов.
– Ты не знаешь, о чем говоришь, – вымолвила она наконец, но голос сел, и слова получились жалкими.
– Знаю, – Ульяна встала. – Я теперь знаю.
Она взяла куртку и вышла, Дарья поднялась следом.
***
Ульяна и Глеб снова ужинали вместе. Не каждый вечер, Глеб иногда задерживался на маршруте. Но когда садились за стол, Ульяна говорила своими словами, не чужими.
Агата Федоровна не звонила. «Кружок» распался, соседки перестали ходить к ней после той субботы, Дарья тоже больше не появлялась.
Как-то Ульяна встретила Агату Федоровну в супермаркете. Та шла мимо с корзиной: хлеб, кефир, пачка сушек. Увидела Ульяну и прошла мимо, даже не кивнула ей. Ульяна тоже не окликнула ее.
Дома она рассказала Глебу. Муж пожал плечами:
– Ну и ладно.
А Ульяна вдруг подумала, может, зря она тогда при всех. Может, надо было наедине, без свидетелей, тихо. А может, не зря, потому что при всех Агата Федоровна давила, вот при всех и получила ответ.