Россия получила выход к морю. Но заплатила за него дважды — сначала кровью, потом золотом. И это ещё не самый горький парадокс петровской эпохи.
Когда читаешь школьный учебник истории, складывается образ почти былинного богатыря: прорубил окно в Европу, построил флот, разгромил шведов, поднял страну с колен. Красивая картина. Только при ближайшем рассмотрении она начинает трещать по швам — причём сразу во всех местах.
Назову вещи своими именами: официальной биографии Петра не существовало больше ста лет после его правления.
Четыре человека при жизни царя пытались написать его историю по личному поручению. Переводчик Посольского приказа, епископ, учитель царевича и личный секретарь — все четверо не справились. Потом за дело взялся Вольтер — и его книжка была в России немедленно запрещена. Когда историограф Щербатов всё же издал свой труд в 1770 году, современники назвали его фальшивкой: правду тогда ещё помнили живые люди.
Первая полноценная официальная история царствования Петра вышла лишь в 1858 году. Спустя 133 года после его гибели.
Это не случайность. Это закономерность.
О чём было писать — о Всепьянейшем соборе, который Пётр лично возглавлял как пародийный «папа»? О том, как за годы его правления население России сократилось примерно на пятую часть? Об этом подсчёте историк Павел Милюков написал в 1910 году: за период с 1687 по 1719 год страна потеряла около 20% жителей. Войны, эпидемии, бегство, непосильный труд.
Северная война — главный миф петровской эпохи — началась с катастрофы.
Ноябрь 1700 года, Нарва. Русская армия в 40 тысяч человек с почти двумястами орудиями осадила город. Карл XII привёл на выручку около девяти тысяч солдат с тридцатью семью пушками. Казалось бы, исход предрешён. Но наёмные иностранные офицеры во главе с герцогом фон Круа перешли на сторону противника прямо в разгар сражения. Русская армия была разбита наголову.
Карл посмеялся — и ушёл воевать в Польшу. На восемь лет.
Пётр эти восемь лет использовал. Реорганизовал армию, наладил производство артиллерии, вымуштровал солдат. И когда в 1709 году шведский король наконец двинулся на Россию — его армия была уже измотана долгим польским походом, украинской зимой и партизанскими действиями русских отрядов.
Полтавская битва. 27 июня 1709 года. Русских — около 46 тысяч. Шведов — примерно 17 тысяч, из которых значительная часть была небоеспособна.
Писатель Борис Башилов сформулировал это без дипломатии: «Полтавская виктория — это добивание остатков шведской армии, измотанной многократными действиями Шереметева и других полководцев». Командовал русскими войсками генерал-фельдмаршал Борис Шереметев. Пётр присутствовал на поле боя, но полководческого гения здесь не требовалось — требовалось просто не проиграть при тройном превосходстве.
Впрочем, Пётр умел проигрывать и при превосходстве.
Через два года после Полтавы он отправился в Прутский поход. Бежавший в Турцию Карл XII убедил султана объявить России войну. Летом 1711 года 180-тысячная турецко-крымская армия окружила лагерь 80-тысячного русского войска на реке Прут. Выхода не было никакого.
Спасла не военная доблесть. Спас дипломат Пётр Шафиров — и щедрые взятки турецким пашам. Россия вернула Азов, захваченный ещё в 1696-м, разрушила только что построенную крепость Таганрог и пообещала не мешать Карлу вернуться в Швецию.
Всё, что было взято с боем, отдали без боя.
Война тем не менее продолжалась. Ещё десять лет после Полтавы. Была победа при Гангуте в 1714 году — реальная, но тактическая: русские галеры атаковали шведский парусный флот в полный штиль, когда тот не мог маневрировать. Хитрость, не стратегия.
В 1721 году наконец подписали Ништадтский мир. Россия получила Эстляндию, Лифляндию, Ингерманландию, часть Карелии. Но — вернула уже завоёванную Финляндию. И заплатила Швеции денежную компенсацию: два миллиона ефимков.
Воевали двадцать один год. Потом купили то, за что воевали.
Ключевский написал об этой войне коротко и точно: редкая война заставала Россию так врасплох и была так плохо обдумана и подготовлена.
Но война — это ещё полбеды.
Внутри страны происходило кое-что поважнее. Пётр строил промышленность — на Урале выросли одиннадцать железоделательных и медеплавильных заводов, плюс заводы в Тульском, Липецком, Олонецком районах. Металла выплавлялось столько, что Россия поначалу опережала европейских конкурентов.
Но работали на этих заводах крепостные. Их просто приписывали к производству — как вещи к месту.
Производительность была соответствующей. Металл продавали за рубеж, но вместо станков и технологий закупали предметы роскоши для дворянства. Плеханов написал об этом парадоксе точнее всего: Пётр основывал фабрики и заводы, приписывая к ним крестьян, — и тем самым создавал новый вид крепостного состояния, который замедлял дальнейшее развитие страны.
На Западе в это время промышленность постепенно подтачивала феодализм. В России крепостная промышленность при Петре его укрепляла. Это было движение в обратную сторону — только с новыми декорациями.
Гумилёв формулировал без обиняков: Пётр разорвал нацию надвое, противопоставив дворянство народу. Увеличил налоги в шесть с половиной раз. Численность населения при нём сократилась на одну пятую.
Чиновничий аппарат разросся до десяти процентов населения: дворяне, духовенство, военные, бюрократия. Паразитический класс, живущий на крестьянском горбу.
К 1725 году, году гибели Петра, государство практически обанкротилось. Недоимки достигли миллиона рублей — колоссальная по тем временам сумма. Военные расходы в пиковые годы поглощали до 80% бюджета.
Французский историк Пьер Левек сформулировал суть петровских реформ с галльской прямотой: Пётр ещё больше увеличил рабство русских, требуя при этом, чтобы они стали похожими на свободных людей.
Это и есть ключ ко всей эпохе. Европейский кафтан — на крепостном теле.
Пётр искренне хотел сделать Россию частью Европы. Он учился у голландских корабелов, таскал с собой иностранных специалистов, строил новую столицу на болоте — буквально на костях рабочих, умиравших тысячами на строительстве Петербурга. Он был человеком действия, а не рефлексии.
Но реформировать страну, не трогая её основу — крепостничество, — всё равно что красить фасад горящего дома.
Академик Тихомиров писал в 1905 году: петровские учреждения, при всей их кажущейся «совершенности», стояли по идее и вредным последствиям бесконечно ниже прежних московских. Полное отстранение нации от государственных дел. Исключительный бюрократизм.
Пушкин подобрал для этого образ, который точнее любой исторической справки:
«Не так ли Ты над самой бездной, на высоте уздой железной Россию поднял на дыбы?»
Не повёл вперёд. Вздёрнул на дыбы.
Разница принципиальная. Лошадь на дыбах — это не движение, это судорога. Красивая, страшная, неустойчивая.
В итоге Россия получила выход к Балтийскому морю, армию европейского образца и флот, который через полвека начнёт ветшать. Взамен она заплатила столетием крепостного права сверх срока, разрывом между дворянством и народом, который страна будет зашивать ещё двести лет, и государственным банкротством в год гибели реформатора.
Большинство учебников называют это модернизацией. Я склоняюсь вот к чему: это была самая дорогостоящая иллюзия в русской истории. Страна заплатила всё — и получила кое-что. Но не то, что было обещано.
История Петра — это история о том, как огромная воля и искреннее желание перемен могут обернуться против тех, ради кого всё затевалось. Не из злого умысла. Просто потому, что менять декорации и менять саму пьесу — это разные вещи.
Окно в Европу прорубили. Но сквозняк из него прошёлся по тем, кто не мог закрыть ставни.