Варвара Семеновна, дама шестидесяти пяти лет, всю жизнь проработавшая в библиотеке, где из звуков только был шелест страниц, совершенно не умела воевать.
Этот ее недостаток сыграл с ней злую шутку в первый же месяц ее дачной жизни, о которой она грезила последние лет десять, представляя себе неспешное копание в клумбах с флоксами и пионами.
Дачу эту, крепенький такой домик с верандой, увитой виноградом, и участком соток в шесть, она присмотрела еще в апреле, когда снег только сошел. И сразу же влюбилась в это место. Здесь было тихо, солнечно и как-то по-особенному уютно, словно домик этот ждал именно ее, Варвару Семеновну, с ее саженцами и тихими радостями.
Она, не торгуясь, согласилась на цену, которую назвала хозяйка, некая Раиса Трофимовна, бодрая старуха семидесяти двух лет, с внимательным взглядом выцветших голубых глаз. Осматривая вместе с потенциальной покупательницей свои владения, Раиса тыкала сухоньким пальцем в голые пока грядки и вещала:
— Тут у меня морковка всегда знатная росла, «Нантская», не вздумайте другую сажать, загубите землю. А здесь, под яблоней, тень, тут только укропу и место, петрушка не уродится, проверено годами.
Варвара Семеновна тогда только кивала, робея и восхищаясь одновременно этой уверенностью в каждом слове. Но думала про себя, что уж она-то, когда станет полноправной хозяйкой, как-нибудь сама разберется, где и что сажать. А пока надо быть вежливой и не спорить с пожилым человеком, тем более что сделка еще не завершена и Раиса Трофимовна может в любой момент передумать или, чего доброго, поднять цену.
А за два дня до того, как они поехали к нотариусу подписывать окончательные бумаги, Раиса Трофимовна заявилась к Варваре Семеновне домой, в городскую квартиру. Что само по себе было уже неожиданностью, а адрес она, видимо, выяснила через риелтора. Не снимая туфель, хотя на улице была слякоть, прошла в коридор, оставляя мокрые следы на линолеуме, и, не дав хозяйке опомниться, заговорила непререкаемым тоном.
— Варвара, я чего зашла-то. Вы женщина интеллигентная, я вижу, одинокая, как и я. Скучно мне одной. А душа-то к земле тянется, понимаешь? Можно я к тебе буду в гости приходить иногда, на участок? Чайку попьем, я тебе расскажу, что да как, где какой кустик зимует, а? Ты ж без меня там половину погубишь по неопытности, а мне приятно будет, что огород мой в хороших руках и что я не чужая на нем.
И Варвара Семеновна, внутренне сжавшись от этого нахрапистого «ты» и от самой идеи регулярных визитов, не нашла в себе сил отказать. Воспитание, въевшееся в подкорку за десятилетия работы с книгами, не позволяло ей сказать пожилому человеку прямо в лицо: «Нет, Раиса Трофимовна, вы уж не приходите, это теперь мое, и давайте на этом расстанемся».
Вместо этого она промямлила что-то невнятное, вроде «Ну, наверное, можно... иногда...», надеясь, что жизнь сама все расставит по своим местам и визиты эти сойдут на нет естественным путем.
Но вышло, как это часто бывает с людьми мягкотелыми и уступчивыми, ровно наоборот.
Более того, уже на участке, когда они последний раз проходили по границам владений перед подписанием, Раиса Трофимовна, как бы между прочим, махнула рукой в сторону дальнего угла огорода, где чернела свежевскопанная и явно уже чем-то засаженная делянка, и бросила с этакой щедростью в голосе, от которой у Варвары Семеновны тут же екнуло сердце от нехорошего предчувствия.
— А, это я картошечки на прощание посадила. Сорт «Гала», рассыпчатая, вкусная. Это я вам оставляю, как бонус, так сказать, от старого жильца новым. Своя будет, не магазинная.
Варвара Семеновна опять не нашлась, что ответить, только растерянно улыбнулась и сказала «спасибо». А в голове у нее уже звенел тревожный звоночек, ведь бонусы от таких людей, как Раиса Трофимовна, обычно имеют двойное дно.
Но сделка есть сделка, бумаги подписаны, деньги, довольно приличные, переведены на счет. Формально эта картошка, как и каждый квадратный сантиметр этой земли, отныне принадлежала Варваре Семеновне, что немного успокаивало. Но, как показало ближайшее будущее, успокаивалась она зря.
Первая неделя прошла относительно тихо. Варвара Семеновна наслаждалась одиночеством, разбирала вещи в домике, выметая оттуда многолетний дух чужой жизни, и даже успела посадить пару грядок с редисом и салатом, чувствуя себя при этом почти фермершей.
Но на восьмой день, когда она, вооружившись тяпкой, решила прорыхлить междурядья у неожиданно доставшейся ей картошки, калитка скрипнула, и на дорожке, ведущей к дому, материализовалась Раиса Трофимовна собственной персоной. С хозяйственной сумкой в одной руке и пластмассовым ведерком в другой. Вид у нее был такой, будто она не в гости пришла, а вернулась из недолгой отлучки в свое законное имение, где без нее все пошло наперекосяк. Она даже не поздоровалась, а сразу, оценив фронт работ, которым занималась новая хозяйка, выдала:
— Варвара, ты что ж это делаешь-то, а? Кто ж картошку рыхлит на сухую землю без полива? Ты ей корневую систему порвешь всю, она ж соку наберется и сварится в земле! Ты меня не слушала, что ли, когда я тебе про полив говорила? А ну, дай сюда тяпку, пока ты мне весь урожай не загубила, горе-огородница!
И, не дожидаясь ответа, она буквально выхватила инструмент из ослабевших от неожиданности и возмущения рук Варвары Семеновны и принялась показывать, как надо. Да с такой силой и сноровкой, что только комья земли полетели в разные стороны. И все это сопровождалось непрекращающимся монологом о том, что некоторые даже в шестьдесят пять лет ничего не смыслят в элементарных вещах.
А Варвара Семеновна стояла столбом посреди собственного огорода, чувствуя, как к щекам приливает краска, и не могла выдавить из себя ни слова. Она поняла в этот момент с ужасающей ясностью, что она с этой женщиной не справится, что Раиса Трофимовна стихийное бедствие, против которого у нее нет никакого оружия, кроме врожденной интеллигентности, которая тут была абсолютно бесполезна, как бумажный зонтик против урагана.
Визиты эти стали повторяться с регулярностью, какой позавидовал бы любой пунктуальный служащий. Каждый вторник и пятницу, ровно в одиннадцать утра, скрип калитки возвещал о прибытии бывшей хозяйки.
У Варвары Семеновны начинало сосать под ложечкой еще за полчаса до назначенного срока, и она ловила себя на том, что начинает нервно выглядывать в окно, как затравленный зверек, высматривающий охотника. Раиса Трофимовна, словно чувствуя этот страх и упиваясь им, с каждым разом становилась все бесцеремоннее, она уже не просто давала «ценные указания», она перетряхивала весь огородный инвентарь в сарае, критикуя покупку новых граблей.
— Это ж пластик, а не грабли, ими только мух гонять, а не землю чесать! Надо было мои старые оставить, с деревянным черенком, им сносу нет. А ты выкинула, поди?
И без спроса выдирала с грядок какие-то травинки, которые Варвара Семеновна заботливо растила, принимая за редкий сорт шпината.
— Это ж мокрица. Заразу тут развела.
Самым возмутительным было то, что она каждый раз подходила к картофельной делянке и подолгу стояла над ней, поджав губы и что-то высчитывая в уме. А потом изрекала пророчества о будущем урожае, всегда заканчивая их фразой, которая с каждым разом звучала все более зловеще.
— Ну, ничего, к августу мы уж эту картошечку-то и попробуем. Молодая, с маслицем да с укропчиком... ммм..
Когда Варвара Семеновна пересказала все это по телефону своей сорокадвухлетней дочери Татьяне, обладающей характером, диаметрально противоположным материнскому — решительным, резким и не терпящим никаких экивоков, — в трубке сначала повисла пауза, а потом раздался такой взрыв хохота, что Варвара Семеновна даже отодвинула телефон от уха, обиженно поджав губы. Ей-то было совсем не смешно, ей было до слез обидно и горько от собственной никчемности. Отсмеявшись, Татьяна принялась чеканить слова, словно гвозди забивала.
— Мама, ты что, серьезно? Ты ей разрешила приходить? За два дня до сделки? Ну ты даешь, мать! Это ж классика, блин! Она тебя просто в оборот взяла, как кролика. Что значит «не могу я ей отказать»? Что значит «неудобно»? А ей, значит, удобно к тебе как на работу шастать и твою же картошку делить? Да она тебя без ножа режет, а ты ей еще спасибо говоришь и чай с плюшками подаешь, я тебя знаю!
Варвара Семеновна попыталась было робко возразить, что Раиса Трофимовна пожилой человек, что как-то неловко выгонять ее взашей, на что Татьяна отрезала:
— Пожилой? Да эта «пожилая» нас с тобой обеих переживет и еще на наших могилках спляшет, вот увидишь. Она энергичнее нас с тобой в десять раз. Это ж танк, а не бабушка. Надо было сразу ей сказать: «Извините, Раиса Трофимовна, сделка завершена, всем спасибо, все свободны, до свидания». А теперь что? Теперь эта махина набрала ход, ее так просто не остановишь. Надо было пресекать в зародыше, пока она только клювик свой в твою калитку просунула. А теперь она уже по самые уши у тебя в огороде, и ты стоишь и смотришь, как она твою картошку делит. Кошмар просто!
— Так я потому и звоню тебе, Танюш, — голос Варвары Семеновны задрожал, и она, забыв про обиду, перешла на почти просительный тон. — Я уже не знаю, что и делать. Она меня заговаривает каждый раз, я рта раскрыть не успеваю, а она уже тут командует. А вчера... ты себе не представляешь... она пришла и принесла с собой свои старые занавески. Говорит, это ей когда-то из ГДР привозили. А те, которые я повесила на веранде, это «ситцевый позор», а не занавески, и что она их сейчас перевесит, потому что не может видеть, как я порчу интерьер. Ты понимаешь, Таня? Она собралась перевешивать занавески в моем доме! Свои, старые, выцветшие, с какими-то жуткими лебедями!
— Что?! — взвилась Татьяна на том конце провода. — Занавески? Она притащила свои занавески и хочет их повесить в твоем доме? Мама, ты меня разыгрываешь сейчас, скажи честно? Ты, надеюсь, не дала ей этого сделать? Ты ей отказала? Скажи мне, что ты ей отказала!
— Я... я не смогла, Тань, — почти прошептала Варвара Семеновна. — Она так на меня посмотрела... и говорит: «Ты, Варвара, в эстетике ничего не понимаешь, это ж раритет, а ты тут рыночный ширпотреб развесила». И полезла на табуретку. Я только и смогла, что сказать ей, что у меня голова разболелась и я прилягу. И она, представляешь, говорит: «Ну иди, иди, я сама тут управлюсь, не впервой». И я ушла в спальню, заперлась и сидела там, пока она не ушла. А когда вышла — занавески эти, с лебедями, уже висят, а мои, новые, аккуратно так сложены на подоконнике. Таня, я... я не могу так больше.
В трубке воцарилась тишина, но это была не та тишина, что бывает, когда собеседник обдумывает ответ, а та, которая предшествует сильнейшей вспышке гнева, и Варвара Семеновна, знавшая свою дочь как облупленную, физически ощутила, как на том конце провода закипает ярость, готовая выплеснуться наружу. И точно, через секунду Татьяна заговорила, и голос ее, ставший вдруг обманчиво спокойным и даже каким-то обыденным, напугал Варвару Семеновну гораздо больше, чем если бы дочь кричала.
— Значит, так, мама. Ситуация вышла из-под контроля, это ясно даже младенцу. Ты запустила козла в капусту, и этот козел уже не просто капусту жрет, а еще и мебель в доме переставляет и гардероб меняет. Ты сама ее не остановишь. Поэтому слушай меня внимательно. Я приеду в ближайшую пятницу. Во сколько она у тебя обычно заявляется?
— В одиннадцать, Танюш, всегда ровно в одиннадцать, — пролепетала Варвара Семеновна, уже начиная жалеть, что вообще позвонила дочери и вывалила на нее все это. Татьяна в гневе была страшна, и она боялась, что дочь, с ее взрывным характером и неумением подбирать дипломатичные выражения, просто наломает дров, и выйдет скандал с криками, чего Варвара Семеновна боялась панически.
— Отлично. Значит, к десяти тридцати я буду у тебя. И вот что, мама... ты мне не мешай. Вообще. Чтобы я ни говорила и что бы ни делала, ты молчишь и киваешь. Поняла? Это теперь моя война. Ты свой бой проиграла, потому что ты интеллигентка, а эта твоя Раиса из породы уличных бойцов, она без правил играет. Так что все. Жди в пятницу. И занавески эти поганые пока не трогай. Они мне для разговора пригодятся.
И, не дожидаясь ответа от матери, которая только и смогла, что слабо пискнуть: «Танюша, только ты, пожалуйста, без рукоприкладства...» — Татьяна отключилась, оставив Варвару Семеновну в полной растерянности, с телефоном во вспотевшей ладони и ощущением надвигающейся катастрофы. Столкновение двух таких характеров, как у ее дочери и у Раисы Трофимовны, не могло закончиться ничем, кроме тотального разрушения всего и вся, включая ее, Варвары Семеновны, нервную систему и репутацию тихой, приличной женщины в дачном поселке.
Пятница наступила быстрее, чем хотелось бы Варваре Семеновне. С утра она места себе не находила, то выходя на крыльцо и всматриваясь в дорогу в ожидании электрички, то возвращаясь в дом и нервно поправляя скатерть на столе, то бросая затравленные взгляды на злополучные занавески с лебедями, которые она не сняла, как велела дочь. Татьяна прибыла ровно в десять двадцать, и не на электричке, как предполагала мать, а на такси, что уже говорило о ее решительном настрое. Выйдя из машины с дорожной сумкой в одной руке и большим бумажным пакетом в другой, оглядела участок хозяйским взглядом, после чего, коротко чмокнув мать в щеку, сразу прошла на веранду. Застыла перед занавесками, разглядывая их с брезгливым изумлением, как энтомолог разглядывает редкий, но крайне неприятный вид насекомого.
— Это оно и есть? — спросила она, не оборачиваясь к матери, и ткнула пальцем в ближайшего лебедя, который, надо признать, был вышит хоть и старательно, но с каким-то зловещим выражением, не свойственным этим благородным птицам. — Господи Боже мой, это ж как с похмелья приснится — не проснешься. Мам, ты серьезно с этим кошмаром две недели живешь? Я бы на второй день повесилась на этой же занавеске, честное слово.
— Ну, Танюш, они... они хотя бы от солнца закрывают, — попыталась оправдаться Варвара Семеновна, хотя в глубине души была с дочерью полностью согласна и каждое утро просыпалась с мыслью, что сегодня-то она точно их сдерет и выкинет в мусор. Но каждый раз трусила и оставляла висеть, потому что боялась, что Раиса Трофимовна заметит и устроит скандал.
— От солнца они закрывают, — передразнила Татьяна, ставя сумку на пол и начиная выгружать из пакета какие-то свертки, оказавшиеся новыми занавесками, яркими, в крупный подсолнух, веселыми до неприличия и кричаще-современными. — А откуда у тебя солнце-то, мама, если ты в тени этой Раисы Трофимовны живешь? Ты вообще в курсе, что это называется захватом территории? Это ж классическая аннексия, блин! Сначала картошка, потом занавески, а завтра она тебе свои тапки принесет и скажет, что твои — моветон, и ты будешь ходить в ее растоптанных шлепанцах, потому что не умеешь говорить слово «нет». Все, мама, терапия наша начинается. Давай сюда стремянку.
И не успела Варвара Семеновна и рта раскрыть, как дочь, скинув кроссовки и оставшись в носках, уже взобралась на табуретку и одним резким движением сорвала занавеску вместе с карнизной струной, которая жалобно тренькнула и повисла, словно перебитый нерв.
— Буду я еще терпеть этот винтажный ужас в доме моей матери! Сейчас мы тут наведем порядок, и я тебе обещаю, что к приходу этой твоей бывшей хозяйки у нас будет веранда, достойная журнала по садоводству, а не комиссионного магазина восьмидесятых годов. А ты пока ставь чайник, мам.
Ровно в десять пятьдесят пять новые занавески, сияющие подсолнухами, уже висели на новеньком карнизе, который Татьяна, оказывается, тоже привезла с собой. Старые были демонстративно, показательно сложены в мусорный мешок, который Татьяна поставила прямо у входа на веранду, так, чтобы его невозможно было не заметить. И теперь этот черный пластиковый пакет с торчащими из него кружевными краями бывшей роскоши выглядел как красноречивый укор всему прошлому, которое имело наглость вторгаться в настоящее.
— Так, — сказала Татьяна, отряхивая руки и удовлетворенно оглядывая результаты своего труда, — теперь картошка. Где эта знаменитая делянка, из-за которой, собственно, весь сыр-бор? Веди, показывай. Я хочу знать, за что мы воюем, и оценить масштаб.
Варвара Семеновна, чувствуя себя совершенно раздавленной энергией дочери и немного приободренная тем, что занавески исчезли, провела Таню в дальний конец участка, где на аккуратной, отлично ухоженной делянке гордо зеленели ровные ряды картофельной ботвы, уже начинающей набирать цвет. И было в этой ботве что-то такое здоровое, мощное, что даже далекая от сельского хозяйства Татьяна поняла: урожай тут будет отменный, и Раиса Трофимовна знала, что делала.
— Мама, — Татьяна присела на корточки и потрогала широкий шершавый лист, — а ты вообще понимаешь, что эта женщина сейчас думает? Она же уверена, что к августу придет сюда с ведрами и лопатой, и вы с ней вместе будете эту картошку копать, а потом делить. Она это серьезно говорит, это не шутки. «К августу МЫ уже съедим». Не «вы», не «ты», а «МЫ». Это коллективное местоимение, мама, оно в психологии очень много значит.
— Ну а что мне делать, Тань? — Варвара Семеновна всплеснула руками, и в этом жесте было столько отчаяния и беспомощности, что Татьяна на мгновение даже пожалела мать. Но тут же одернула себя, потому что жалость сейчас была не тем инструментом, который мог исправить ситуацию. — Не могу же я ей запретить приходить, она же старше меня, она же одинокая, и потом... она действительно много знает про огород, она тут все сажала тридцать лет, и я иногда думаю, что, может, она и правда хочет как лучше, просто у нее манера такая...
— Манера у нее такая! — взорвалась Татьяна, и ее голос эхом разнесся по участку, спугнув воробьев с соседской яблони. — Манера у нее хамская! Она не «как лучше» хочет, она хочет, чтобы все оставалось по-прежнему, понимаешь? Она продала огород, но не продала свою власть над этим куском земли. И ты ей эту власть добровольно отдала, потому что тебе «неудобно» и потому что она «старше»! А она тебя старше всего на семь лет, и это не индульгенция на пожизненное командование! Мама, очнись! Ты заплатила деньги, ты хозяйка! У тебя есть документы! Ты ей не родственница, не подруга, не должница!
Последние слова Татьяна почти выкрикнула. И тут они обе услышали, как за их спинами, со стороны калитки, раздалось деликатное, но какое-то нарочито громкое покашливание, означавшее что Раиса Трофимовна прибыла на объект и теперь стояла у входа, слыша каждое слово из страстной тирады Татьяны. Ее лицо выражало сложную гамму чувств: от оскорбленного достоинства до холодного, оценивающего любопытства, с каким старая хищница рассматривает молодую соперницу, неожиданно появившуюся на ее законной, как она считала, территории.
— Здравствуйте, дамы, — пропела Раиса Трофимовна медовым голосом, и, не дожидаясь приглашения, шагнула на участок, плотно прикрыв за собой калитку. — А я смотрю, у Варвары гости. Дочка, стало быть? Наслышана, наслышана. А вы, девушка, зря так кипятитесь.
Татьяна, которая вовсе не ожидала, что противник появится именно в тот момент, когда она, так сказать, проводила артподготовку и еще не перешла к открытому бою, на секунду опешила. Быстро взяла себя в руки и, выпрямившись во весь свой рост — а была она на голову выше и Раисы Трофимовны, и собственной матери — двинулась к незваной гостье, и походка ее была такой, что Варвара Семеновна втянула голову в плечи, предчувствуя самое худшее.
— Здравствуйте, — сказала Татьяна, останавливаясь в двух шагах от Раисы Трофимовны и глядя на нее сверху вниз с выражением безжалостного превосходства, которое она обычно приберегала для особенно наглых подрядчиков на работе. — Вы, я так понимаю, и есть Раиса Трофимовна, да? Очень хорошо, что вы пришли. У меня к вам несколько вопросов, и я бы хотела получить на них ответы, желательно не отходя от этой самой калитки, в которую вы только что вошли без приглашения, как в свой дом.
— А что ж не получить? Получай, спрашивай, — Раиса Трофимовна ничуть не смутилась, а, напротив, улыбнулась еще шире, отчего сетка морщин вокруг ее голубых глаз стала похожа на карту боевых действий. — Мне скрывать нечего. Я человек открытый, в отличие от некоторых, что прячутся за спинами дочерей.
Это была прямая шпилька в адрес Варвары Семеновны, которая и впрямь стояла поодаль с видом кролика, парализованного светом двух фар несущегося на него грузовика.
Татьяна даже не оглянулась на мать, полностью сосредоточившись на противнице.
— Вопрос первый, — начала она, и голос ее зазвучал официально, как у следователя на допросе. — Почему вы без предупреждения, без приглашения, приходите на частную территорию моей матери и даете ей так называемые «указания»? Вы отдаете себе отчет, что вы здесь больше не хозяйка и не имеете никаких прав на этот участок и на этот дом?
— Ах, какие мы грозные! — всплеснула руками Раиса Трофимовна, и ее наигранное веселье никого не могло обмануть, потому что глаза ее смотрели цепко и зло. — Я, деточка, прихожу, потому что твоя мать меня сама пригласила. Да-да, я попросила разрешения приходить в гости, и она, по доброте душевной, согласилась. Не то что некоторые, которым бы только хамить да права качать. Так что не надо мне тут про «частную территорию» рассказывать. Я в гости хожу, чай пью, советы даю по хозяйству, если вижу, что человек без меня пропадает. Что ж в этом такого? Или теперь за советы сажать надо?
— Советы, значит, — процедила Татьяна, — советы не подразумевают срывание занавесок и водружение на их место своего старья. Это уже не совет, Раиса Трофимовна, это самодеятельность и хамство. Вы зашли в чужой дом, без ведома хозяйки полезли на стремянку, сняли новые, только купленные занавески и повесили свои, которые, простите, место которым на помойке. Кто вам дал на это право? Где это записано, что гость может менять интерьер в доме хозяина, не спрашивая его?
— Ой, да подумаешь, занавески! — отмахнулась Раиса Трофимовна, хотя было заметно, что этот выпад достиг цели, потому что щеки ее чуть порозовели, а улыбка стала менее уверенной. — Это ж не преступление. Я хотела как лучше. Те, что твоя мать купила — это ж китайский ширпотреб, на них же смотреть тошно, не то что на веранде сидеть. А мои память, раритет, из ГДР, между прочим. И вообще, если бы ты, девушка, была воспитана должным образом, ты бы знала, что в доме пожилого человека, который душу в него вложил, можно и нужно проявлять уважение, а не швыряться словами «помойка» и «старье». Я Варваре как лучше хотела, а нажаловалась, да?
— Мама моя никому не жаловалась! — отрезала Татьяна, сделав шаг вперед и оказавшись теперь почти вплотную к Раисе Трофимовне. — Она мне просто рассказала, что у нее тут происходит. И то, что я услышала, иначе как захватом собственности не назовешь. Но Бог с ними, с занавесками, это вопрос вкуса, хотя и вкус у вас, извините, специфический. У меня к вам вопрос поважнее. Что значит ваша фраза, которую вы регулярно повторяете моей матери: «К августу МЫ уже эту картошечку съедим»? Кто это «МЫ», Раиса Трофимовна? Вы можете мне объяснить?
Вот тут-то и наступил тот самый момент, который в театре называют кульминацией, а в жизни точкой невозврата. Раиса Трофимовна перестала улыбаться вовсе, и лицо ее, мгновенно утратив напускное радушие, превратилось в жесткую маску оскорбленного достоинства и обиды, помноженной на абсолютную уверенность в своей правоте. Она выпрямилась, насколько позволял ее небольшой рост, и, глядя Татьяне прямо в глаза, ответила таким тоном, каким, наверное, английская королева разговаривает с плебеями, посмевшими к ней обратиться без разрешения.
— А то и значит, что я сажала эту картошку! Вот этими самыми руками! — и она выбросила вперед свои узловатые, но все еще сильные руки с набухшими венами и темными полосками под коротко остриженными ногтями. — Я ее сажала, я над ней спину гнула, я ее поливала первое время, пока твоя мать еще даже не знала, с какой стороны к тяпке подходить! И продала я огород с картошкой, это да. Но продала я его уже после того, как всадила в эту землю свой труд и свои силы. И я считаю, что по-человечески, по-Божески, я имею право на половину урожая! Это ж не урожай Варвары, это урожай от моих семян и от моего горба. И не смотри на меня так, девочка. Твоя мать палец о палец не ударила, только и делала, что смотрела да мои советы мимо ушей пропускала.
— Мама за нее деньги заплатила! — Татьяна уже не говорила, а почти рычала, и глаза ее сузились в щелки. — Она вам заплатила за участок, а в участок, если вы не знали, входит все, что на нем находится! Включая вашу драгоценную картошку! Вы же сами сказали: «Я вам ее оставляю, это бонус». Бонус — это значит подарок! Безвозмездно, понимаете? А вы теперь приплетаете сюда какие-то «человеческие права» и «божескую справедливость». Где логика, Раиса Трофимовна? Вы или картошку продали вместе с огородом, и тогда это не ваше, а мамино. Или вы ее не продали, но тогда вы признаете, что она ваша, и вам придется прямо сейчас ее выкопать и увезти с маминого участка, потому что ей тут не место. Определитесь уже!
И Татьяна скрестила руки на груди.
Раиса Трофимовна, которая явно не ожидала, что на ее коронный козырь — апелляцию к тяжелому труду и понятиям о справедливости — найдется такой четкий и логичный отпор, вдруг замерла и начала моргать чаще обычного, переваривая услышанное и лихорадочно подыскивая новую тактику. Старая тут, с этой зубастой молодой особой, явно не прокатывала.
— Ты, девка, мне зубы-то не заговаривай, — наконец выговорила она, но уже совсем другим тоном, с хрипотцой, выдававшей волнение и злость. — Ишь, моду взяли, стариков допрашивать! Я не перед тобой отчитываться должна, а перед твоей матерью, потому что с ней договаривалась. А ты тут вообще никто. Приехала из города, шуму навела, занавески свои вульгарные повесила и думаешь, что тебе теперь все можно? Нет, голубушка, я к Варваре прихожу, и если у нее ко мне претензии, пусть она мне их сама и выскажет, в глаза, как честный человек, а не прячется за твою юбку, как малый ребенок. Варвара! — и она, повысив голос, обратилась поверх плеча Татьяны к несчастной Варваре Семеновне, которая уже и сама была не рада, что затеяла этот разговор. — Варвара, скажи своей дочке, чтобы она не лезла в дела старших! Ты меня приглашала? Приглашала. Я тебе помогала? Помогала. Так в чем же дело? Что за прокурорский тон у твоей девицы?
Варвара Семеновна, которую этот прямой вопрос застал врасплох, открыла рот, но вместо слов у нее вырвался какой-то жалкий писк, и она замахала руками, не зная, что сказать и к чьей стороне примкнуть. Она боялась и Раисы Трофимовны с ее напором, и Тани с ее бескомпромиссностью, и этот страх парализовал ее полностью, лишив дара речи.
— Так, все, — рявкнула Татьяна, видя состояние матери и понимая, что та вот-вот разрыдается или, чего доброго, попросит у Раисы Трофимовны прощения за беспокойство и пригласит ее на чай, лишь бы замять конфликт. — Мама, молчи. Я сама. Значит, так, Раиса Трофимовна. Я говорю от имени своей матери и от своего собственного имени. Слушайте внимательно, два раза повторять не буду. Первое. Занавески ваши — вот они, в этом мешке. Можете забрать их с собой и вешать хоть в своей квартире, хоть на Красной площади, мне плевать. Здесь их больше не будет. Второе. Картошка. Никаких «мы». Урожай с этой делянки принадлежит моей матери, и только ей. Она заплатила за эту землю, за этот дом и за каждый куст на этой грядке, включая посаженный вами. А если вы считаете иначе, подайте на нас в суд, я с удовольствием посмотрю, как вы будете объяснять судье концепцию «урожая» при наличии подписанного договора купли-продажи. И третье. Самое главное. Вы перестаете приходить на этот участок. Сегодня ваш последний визит. Все. Точка. Это мое последнее слово.
Повисла пауза, и в этой паузе было слышно, как натужно жужжит шмель в кусте сирени у забора да как часто-часто дышит Варвара Семеновна, прижав ладонь к груди.
Раиса Трофимовна стояла не шелохнувшись, и по ее лицу, словно тени от облаков по земле, пробегали одна за другой эмоции. Наконец она медленно, очень медленно наклонилась, подняла с земли пакет со своими занавесками, прижала его к груди и, глядя не на Татьяну, а на Варвару Семеновну, произнесла голосом тихим и свистящим:
— Ну что ж, Варвара. Поздравляю. Хорошую ты дочку вырастила. Злую, бездушную. Которая со стариками разговаривает так, будто гвозди вколачивает. Не завидую я тебе с такой дочерью. А за картошечку... Бог вам судья. Подавитесь вы этой картошечкой, попомните мое слово. И меня вы больше не увидите. Ноги моей здесь больше не будет. Живите сами, как знаете. Пусть нематода у вас всю морковь сожрет или проволочник картошку источит.
Она развернулась и пошла к калитке. Спина ее, обтянутая старомодной кофтой в мелкий цветочек, выражала такую степень оскорбленной невинности и трагизма, что любому стороннему наблюдателю, не знающему подоплеки, стало бы ее искренне жаль. Но Татьяна не была сторонним наблюдателем, и жалости к этой женщине она не испытывала ни капли.
— Нематоду мы и сами вылечим, — бросила она в спину уходящей Раисе Трофимовне, — для этого есть специальные препараты, продаются в любом садовом центре. И консультируют там бесплатно, без навязывания старых занавесок в нагрузку.
Калитка хлопнула, и Раиса Трофимовна исчезла за забором, унося с собой свою обиду, своих лебедей и свои несостоявшиеся претензии на половину урожая. А на участке воцарилась та особенная тишина, которая наступает после бури, когда уже понятно, что самое страшное позади.
Варвара Семеновна подошла к дочери.
— Тань, ты знаешь, я, наверное, должна чувствовать себя виноватой или неблагодарной. Но я чувствую только облегчение. И занавески эти... подсолнухи... они действительно веселые. Спасибо, доча.
Татьяна обняла мать за плечи, и они вместе пошли к дому, где на веранде их ждал чайник и новые занавески.
Отныне Варвара Семеновна завела новую привычку: сидеть в плетеном кресле с книгой, наслаждаясь наконец-то обретенным покоем, который никто не смел нарушить без приглашения.