На юбилей комбината нас собрали в столовой, под фотографиями передовиков. И первое, что я там увидела, — Галину Сергеевну, которую не видела пятнадцать лет. Она стояла у окна, прямая, в том же синем жакете, что и тогда. Будто и не было этих лет.
В девяносто восьмом она была лучшим бригадиром в нашем швейном цеху. Не самой громкой — самой точной. Высокая, с тяжёлой косой, уложенной короной, с такой осанкой, что мастера при ней говорили вполголоса. Когда сократили половину смены, она осталась. Когда зарплату задерживали по три месяца, к ней шли занять до получки — и она давала, не записывая. Её норму перевыполняли все, потому что стыдно было при ней работать плохо.
И при всём этом — одна.
Мы-то перебесились по-молодости: кто замуж выскочил за слесаря из соседнего цеха, кто развёлся, кто на третьего пошёл. А Галина стояла отдельно, как столб у дороги, мимо которого все идут. Думали — гордая. Думали — не нашлось равного. Красивая же, умная, при должности. Кому из наших слесарей до неё дотянуться.
Был у нас в цеху Лёша-наладчик. Тихий, лысоватый, в синем халате с заплатой на локте. Чинил машинки. Появлялся, когда у кого-то «зингер» начинал петлять, садился на корточки, копался в челноке, и через пять минут строчка шла ровно. Его никто всерьёз не считал. «Лёша, иди глянь» — и всё. Я и фамилии его не знала тогда. Стоял он обычно за спиной у Галины, у её стола с раскроем, потому что её машинка была самая старая и капризная — она первой получила свою ещё при Брежневе и менять не хотела. Привыкла.
Мы это так и объясняли: старая машинка, вот мастер и торчит рядом. Логично же. Успокоились на этом.
В цеху ведь как устроено. Восемь часов в одном гуле, локоть к локтю, и кажется, что про соседку знаешь всё — где живёт, чем болеет мать, какой размер ноги. А на деле не знаешь ничего. Человек рядом, а будто за стеной.
Шли годы, и каждая из нас обрастала своим: муж, дети, дача, очереди, талоны эти проклятые в начале девяностых. А Галина всё бригадирила. И мы уже перестали ждать, что у неё что-то будет. Решили — такая судьба. Работа да дом.
А потом, в конце того лета, она написала заявление. Уходит. По собственному.
И только тогда, когда понадобилось расписаться в обходном листе, всё и открылось — не от неё, от кадровички. Галина уезжала. В Псков. К мужу.
К мужу.
Двадцать лет, оказалось, замужем. За Лёшей-наладчиком. С того самого восемьдесят какого-то года, когда его, после техникума, прислали к нам в цех. Расписались тихо, в обеденный перерыв, без свадьбы. Он жил в общежитии, она — с матерью, и мать была против: «За работягу? С твоей-то головой?» Мать видела для неё инженера, начальника, кого угодно с дипломом повыше. И Галина не пошла наперекор. Просто расписалась — и молчала. Жили по разным углам, сходились на выходных, а на людях он был «Лёша, иди глянь».
Он не за машинкой её сидел все эти годы. Он сидел рядом с ней.
Я вспомнила, как он подавал ей ножницы — не глядя, протягивал за спину, и она брала, не глядя. Как клал ей на стол свой бутерброд, завёрнутый в газету, если она забывала про обед. Я тысячу раз это видела и ни разу не увидела.
Мать Галины умерла в девяносто шестом. И только когда стало некого слушаться, некому доказывать, — Галина смогла встать и сказать вслух, что она едет за своим мужем в его родной Псков, куда его звали на новый завод. Двадцать лет ждала разрешения, которого не у кого было больше просить. И сама себе наконец разрешила.
Там, в столовой, под выцветшими фотографиями, я подошла к ней. Спросила про Лёшу — впервые в жизни назвав его полным именем, Алексей. Она улыбнулась так, что я поняла: жив, рядом, ждёт в машине.
— Тридцать пять лет, — сказала она. — В августе тридцать пять.
И поправила воротник жакета тем же движением, каким когда-то брала из-за спины ножницы. Не глядя. Зная, что нужное — там, где всегда.
Она ушла первой, не дожидаясь чая. Высокая, прямая, с поднятой головой. И я смотрела ей вслед и думала: мы пятнадцать лет жалели её за одиночество. А она просто не отчитывалась перед нами за своё счастье.
Самое громкое в этом цеху прятали у нас на глазах. А мы смотрели на машинку.