Галина узнала последней. Не от мужа, не от адвоката. Телефон на ресепшене зазвонил в обеденный перерыв, и секретарша передала трубку со странным лицом. Свекровь говорила спокойно, почти ласково.
Телефон на ресепшене зазвонил в двенадцать тридцать семь. Галина запомнила время, потому что как раз смотрела на часы, прикидывая, успеет ли сбегать за кофе до совещания.
Ленка-секретарша прикрыла трубку ладонью и повернулась к ней с таким выражением, будто кто-то умер.
- Галь, тебя. Говорит, свекровь.
Галина поставила сумку на стойку и взяла трубку. Пластик был тёплый от чужой руки.
- Алло?
- Галиночка, здравствуй, это Зинаида Павловна.
Голос был ровный, мягкий. Так разговаривают с больными в приёмном покое.
- Здравствуйте, Зинаида Павловна. Что-то случилось?
- Ничего не случилось, деточка. Просто хотела узнать, как ты себя чувствуешь. Серёжа мне всё рассказал.
Галина перехватила трубку другой рукой. Пальцы стали влажными.
- Что именно рассказал?
- Про развод, Галиночка. Про развод.
Ленка сидела в полутора метрах и делала вид, что печатает. Но клавиши не щёлкали.
- Зинаида Павловна, я сейчас на работе.
- Я знаю, деточка. Я именно на работу и звоню. Мне кажется, тебе нужна поддержка. Подруги-то у тебя, прости господи, ни одной настоящей нет.
Галина стиснула край стойки. Ноготь скользнул по лаковой поверхности и оставил белую полосу.
- Я перезвоню вам позже.
- Конечно, деточка. Только не затягивай. Мне ведь тоже непросто. Сын не каждый день разводится.
Гудки. Галина положила трубку и секунд пять стояла, глядя на свою руку. На безымянном пальце ещё было кольцо. Тонкое, с маленьким фианитом, который Серёжа пять лет назад выдавал за бриллиант. Она знала. Ювелир на Покровке сказал ей это через полгода после свадьбы. Она не стала уточнять.
- Всё нормально? — спросила Ленка.
- Да. Всё хорошо.
Галина забрала сумку и пошла по коридору. Каблуки стучали по плитке. Звук был слишком громкий для такой тишины.
Она закрыла за собой дверь переговорной и села на стул у окна. За стеклом моросил октябрьский дождь, мелкий и настырный. Капли ползли по стеклу наискось, потому что ветер дул с реки.
Серёжа не говорил ей про развод. Серёжа вообще ничего не говорил уже вторую неделю. Приходил, ужинал, смотрел телефон, ложился спать. Иногда спрашивал, заплатила ли она за интернет. Иногда не спрашивал.
Она достала свой телефон и набрала его номер. Гудок, второй, третий. Потом голосовая почта.
Галина написала сообщение: «Твоя мать позвонила мне на работу. Сказала про развод. Ты мог бы хотя бы предупредить.»
Отправила. Синяя галочка. Потом две серые.
Он прочитал через минуту. Ответ пришёл ещё через три: «Окей.»
Одно слово. Пять букв. Галина перечитала его четыре раза, как будто в нём мог спрятаться другой смысл. Не спрятался.
Она убрала телефон в сумку, застегнула молнию и посмотрела на дождь. Капля добралась до подоконника и замерла, набрав вес. Потом сорвалась.
Совещание прошло как сквозь вату. Начальница Ирина Сергеевна что-то говорила про квартальный план, про новых клиентов, про то, что отдел должен подтянуться. Галина кивала. Записывала цифры в блокнот. Рисовала на полях квадратики и закрашивала их по диагонали.
Когда все встали, Ирина Сергеевна придержала её за локоть.
- Задержись на минуту.
Галина осталась. Стул скрипнул, когда она села обратно.
- Ты в порядке?
- Да.
Ирина Сергеевна сняла очки и протёрла их краем блузки. У неё были маленькие глаза без очков, и лицо становилось незнакомым.
- Мне Лена сказала, что тебе свекровь звонила. На рабочий.
Галина почувствовала, как жар поднимается от шеи к скулам. Не злость. Стыд. Липкий, кислый, как от пролитого молока.
- Это личное, Ирина Сергеевна.
- Я понимаю. Но если тебе нужен день, возьми. Без больничного, просто скажи.
- Не нужен.
- Хорошо.
Ирина Сергеевна надела очки обратно и снова стала собой. Галина вышла.
В коридоре пахло чьим-то обедом из контейнера. Гречка и что-то мясное. Её затошнило. Не от запаха. От того, что все теперь знают. Ленка знает. Ирина Сергеевна знает. К вечеру будет знать весь этаж.
Она зашла в туалет, закрыла кабинку и прижалась лбом к холодной перегородке. Металл пах хлоркой. Она стояла так минуты две, может три, считая плитки на полу. Тридцать шесть бежевых. Четыре с трещинами.
Домой она пришла в семь. Серёжа сидел на кухне и ел пельмени из кастрюли. Не из тарелки, а прямо из кастрюли, вилкой. На столе стояла открытая банка сметаны и его телефон экраном вниз.
Галина повесила куртку, сняла ботинки, поставила их ровно у стены. Привычка, которая раньше его раздражала. «Ты как в казарме», говорил он. Потом перестал замечать. Потом перестал замечать вообще всё.
- Привет, — сказала она.
- Привет.
- Ты прочитал моё сообщение.
- Прочитал.
Он не поднял глаз от пельменей. Вилка звякнула о край кастрюли.
- И?
- Что «и»? Мать позвонила, ну позвонила. Я ей не запрещал.
Галина открыла холодильник. Там было молоко, три яйца, остатки борща в прозрачном контейнере и кусок сыра в пищевой плёнке. Она закрыла холодильник.
- Ты мог бы сказать мне сам. До того, как она позвонит мне на работу при секретарше.
Он наконец посмотрел на неё. Глаза серые, с жёлтыми крапинками у зрачков. Она когда-то считала это красивым. Лет пять назад.
- А что тут говорить? Мы оба всё понимаем.
- Я не понимаю. Расскажи мне.
Он отложил вилку. Вытер рот тыльной стороной ладони.
- Галь, ну хватит. Ты же видишь. Мы как соседи. Я прихожу, ты приходишь. Мы спим в одной кровати и не касаемся друг друга. Я даже не помню, когда мы последний раз нормально разговаривали.
- Мы сейчас разговариваем.
- Это не разговор. Это допрос.
Она села напротив. Стул был жёсткий, деревянный, с царапиной на спинке от того раза, когда он двигал мебель и задел стену. Два года назад. Они тогда ещё смеялись.
- Серёж, ты подал на развод?
- Ещё нет. Но собираюсь.
- Когда ты решил?
- Не знаю. Давно. Наверное, после Нового года.
После Нового года. Десять месяцев назад. Она пересчитала в голове. Январь, февраль, март. Они в марте ездили к его родителям в Тулу. В апреле она покупала ему куртку на день рождения. В июне они вместе красили стены в спальне. Всё это время он уже знал.
- Почему ты не сказал в январе?
Он пожал плечами. Этот жест она знала наизусть. Правое плечо чуть выше левого, голова слегка набок. Означает: не хочу объяснять.
- Галь, я не хотел скандала.
- А сейчас, значит, хочешь? Через свою мать? На моей работе?
- Я ей не говорил звонить тебе на работу. Она сама.
- Она «сама». Как всегда.
Галина встала, налила воды из-под крана и выпила залпом. Вода была ледяная и отдавала железом. Зубы заныли.
Зинаида Павловна всегда была «сама». Галина помнила это с первой встречи, когда приехала к ним на дачу в Серпуховской район и свекровь встретила её у калитки в бордовом халате и резиновых сапогах.
- А, это ты, значит, Галиночка. Серёженька мне про тебя рассказывал. Худая только. Ты ешь нормально?
Это было семь лет назад. Галине было двадцать восемь, она работала младшим менеджером и носила серёжки-колечки, которые свекровь назвала «цыганскими». Не со зла. Просто сказала. Как говорят «дождь идёт» или «молоко кончилось».
Потом были праздники, на которые Зинаида Павловна приезжала без предупреждения. Стояла у двери с пакетами, в которых лежали домашние огурцы, пирог с капустой и стопка журналов «Здоровье». Входила, снимала обувь, осматривала квартиру, как оценщик.
- Пыль на карнизе. Я тебе не в упрёк, Галиночка, но Серёженька привык к чистоте.
Галина вытирала карниз. Варила борщ по её рецепту, хотя свёкла получалась бледной и свекровь каждый раз замечала. Приносила тапочки, убирала за ней чашки, слушала истории про то, как она тридцать лет прожила с Серёжиным отцом и ни разу не повысила голос.
- Потому что семья, Галиночка. Это работа. Каждый день. Без выходных.
Галина кивала. Улыбалась. Через три часа таких визитов у неё начинала болеть челюсть от улыбки.
Серёжа в это время обычно сидел в другой комнате. Или уходил «прогуляться». Или звонил кому-то по телефону, закрывшись в ванной. И Галина оставалась со свекровью один на один, как боксёр на ринге, которому вынесли стул, но забыли дать перчатки.
Один раз, года четыре назад, Галина попробовала поговорить с ним об этом.
- Серёж, может, скажешь маме, чтобы предупреждала перед приездом?
- Она и так редко приезжает.
- Она приезжала три раза за последний месяц.
- Ну она скучает. Ей одиноко после папы.
Отец Серёжи умер за два года до их свадьбы. Зинаида Павловна говорила об этом часто. При каждом удобном случае. И при неудобном тоже. «Вот Коля бы так не сделал», «Коля всегда чинил сам», «Коля никогда не покупал дешёвую колбасу». Коля превратился в святого, чей портрет висел над телевизором в её серпуховской квартире, обрамлённый пластиковыми цветами.
Галина Колю не знала. Но иногда ей казалось, что она знает его лучше, чем живого мужа.
На следующий день Зинаида Павловна позвонила снова. На этот раз на мобильный. Восемь утра, Галина стояла на остановке и ждала маршрутку. Ветер задувал под капюшон, и она прижимала телефон к уху плечом, придерживая сумку коленом.
- Галиночка, доброе утро. Ты не сердишься на меня?
- За что?
- Ну, что я позвонила тебе вчера. На работу.
- Зинаида Павловна, зачем вы это сделали?
Пауза. Слышно было, как на том конце тикают часы. Настенные, с кукушкой. Галина знала эти часы. Они висели в прихожей, над тумбочкой с телефоном.
- Я переживаю за вас обоих, Галиночка. Серёжа мне позвонил в воскресенье, расстроенный. Сказал, что вы расходитесь. Я не спала всю ночь.
- Он вам позвонил в воскресенье? В это воскресенье?
В это воскресенье они с Серёжей ходили в «Ашан» за продуктами. Вместе толкали тележку. Он выбирал макароны, она складывала овощи в пакет. Они даже поспорили из-за йогурта: он хотел клубничный, она натуральный. Купили оба.
И в тот же день он позвонил матери и сказал про развод.
- Галиночка, ты меня слышишь?
- Слышу.
- Я думаю, вам нужно поговорить. По-настоящему. Сесть, выключить телефоны и поговорить. Вот мы с Колей…
- Зинаида Павловна, мне пора. Маршрутка.
Она нажала отбой. Маршрутки не было. Она стояла на остановке ещё шесть минут, глядя на мокрый асфальт и серое небо, которое давило на город как крышка на кастрюлю.
На работе Ленка встретила её взглядом, в котором было столько сочувствия, что Галине захотелось спрятаться в серверную.
- Кофе будешь? — спросила Ленка.
- Буду.
Ленка налила ей из общей кофемашины. Кофе был жидкий, с привкусом пластика, но горячий. Галина обхватила стакан обеими руками.
- Слушай, — Ленка понизила голос, — я вчера никому ничего не сказала. Просто так, чтоб ты знала.
- Спасибо.
- Но Маринка из бухгалтерии спрашивала, кто тебе звонил. Я сказала, что из поликлиники.
- Спасибо, Лен.
Ленка потрогала её за рукав. Пальцы были тонкие, с ярко-красным лаком, который начал облезать на большом пальце.
- Если что, я тут.
Галина кивнула и пошла к себе. Стол, монитор, стикер с паролем от рабочей почты, который она никак не могла запомнить. Фотография в рамке: они с Серёжей на Красной площади, зима, оба в шапках, он обнимает её за плечо. Три года назад. Она тогда ещё думала, что шапка ему идёт.
Она повернула рамку экраном к стене. Потом повернула обратно. Потом убрала в ящик стола.
День тянулся. Звонки, таблицы, электронная почта. Клиент из Нижнего Новгорода долго объяснял, почему задерживает оплату. Галина слушала и думала о йогурте. О клубничном йогурте, который Серёжа положил в тележку в воскресенье, уже зная, что хочет развестись. Что он думал, выбирая йогурт? Что это последний совместный поход в магазин? Или он вообще не думал? Просто хотел клубничный.
В обед она вышла на улицу. Дождь перестал, но асфальт ещё блестел, и в лужах отражались фонари, хотя было два часа дня. Осень в этом году наступила рано и основательно, как свекровь с пакетами у двери.
Она купила в ларьке пирожок с картошкой и ела его на скамейке, чувствуя, как тесто прилипает к нёбу. Мимо прошла женщина с коляской. Потом мужчина с собакой. Потом никто. Галина достала телефон.
Два пропущенных от Зинаиды Павловны. Одно сообщение: «Галиночка, не молчи, мне это очень тяжело. Ты мне как дочь.»
Как дочь. За семь лет свекровь ни разу не поздравила её с днём рождения вовремя. Всегда на день позже. «Ой, Галиночка, закрутилась, прости.» И всегда после Серёжиного напоминания. Которое он тоже забывал.
Галина дожевала пирожок, вытерла руки салфеткой и написала ответ: «Зинаида Павловна, я вас прошу. Не звоните мне на работу. Это мои дела и Серёжины. Мы разберёмся сами.»
Отправила. Перечитала. «Мы разберёмся сами.» Она даже не была уверена, что есть это «мы».
Вечером Серёжи не было до десяти. Галина сидела на кухне и смотрела в окно. Во дворе горел один фонарь из трёх, и его свет падал на детскую площадку, пустую и мокрую. Качели покачивались от ветра, как будто на них только что кто-то сидел.
Она разогрела борщ, но есть не стала. Налила в тарелку, понюхала, поставила обратно на плиту. Запах свёклы и лаврового листа заполнил кухню, и ей вдруг показалось, что она в серпуховской квартире Зинаиды Павловны, где всегда пахло чем-то варёным.
Ключ в замке провернулся в десять двенадцать. Серёжа вошёл, снял кроссовки, прошёл на кухню. На нём была тёмно-синяя куртка, которую она покупала ему в апреле. Молния чуть заедала у ворота, и он каждый раз дёргал её рывком, вместо того чтобы отнести в ремонт.
- Привет.
- Борщ на плите.
- Я поел.
Он сел на табурет и достал телефон. Экран осветил его лицо снизу, и тени легли так, что он показался старше. Ему было тридцать шесть, но в этом свете можно было дать все сорок пять.
- Серёж.
- М?
- Твоя мать звонила мне сегодня опять. Два раза. И написала, что я ей как дочь.
Он вздохнул. Не тяжело, не показательно. Просто выдохнул, как человек, который нёс сумку и наконец поставил.
- Я поговорю с ней.
- Ты говорил уже.
- Я ещё раз поговорю.
- Ты сказал ей, что мы разводимся, в воскресенье. Мы в тот день вместе покупали продукты.
Он опустил телефон на стол.
- И что?
- И ничего. Просто я пытаюсь понять. Мы стоим в магазине, ты кладёшь в тележку йогурт, а через час звонишь маме и говоришь, что уходишь от жены.
- Одно другому не мешает.
Она посмотрела на него. Он не отвёл глаз, но и не встретил её взгляд по-настоящему. Смотрел мимо, куда-то в район её левого уха.
- Серёж, ты хотя бы сам понимаешь, что происходит?
- Понимаю. Мы расходимся. Нормально. Люди расходятся.
- Люди расходятся. А мы?
- А мы, это и есть люди.
Он встал, налил воды, выпил. Поставил стакан в раковину.
- Я устал, Галь. Не от тебя. Просто устал.
И ушёл в комнату. Через стену было слышно, как он включил компьютер. Вентилятор загудел.
Галина сидела на кухне и слушала этот гул. Привычный звук. Каждый вечер, последние три года. Он приходил, ел, садился за компьютер. Она мыла посуду, проверяла почту, ложилась. Утром будильник в шесть сорок. И так по кругу.
Она вымыла его стакан. Поставила на сушилку. Вытерла стол.
На третий день Зинаида Павловна приехала лично.
Галина открыла дверь и увидела её на пороге: бордовое пальто, платок с кисточками, сумка из кожзама, в которой, Галина знала, лежат пирожки и банка варенья. Так было всегда.
- Галиночка, не прогоняй. Я ненадолго.
Галина отступила. Свекровь вошла, сняла ботинки, переобулась в тапочки, которые хранились для неё в шкафу у входа. Розовые, с истёршейся подошвой. Галина каждый раз хотела их выбросить и каждый раз не выбрасывала.
- Чай?
- Если нетрудно.
Галина поставила чайник. Зинаида Павловна села за стол, положила руки поверх клеёнки и огляделась. Взгляд остановился на пустом месте, где раньше стояла ваза.
- Цветов нет?
- Нет.
- Серёженька раньше носил. Я помню, он рассказывал.
Он носил. Первые два года. Герберы, потому что Галина однажды сказала, что любит их. Потом перешёл на хризантемы, которые стояли дольше. Потом перестал.
- Зинаида Павловна, зачем вы приехали?
- Я переживаю, Галиночка.
- Я просила вас не вмешиваться.
- Я не вмешиваюсь. Я помогаю.
Чайник щёлкнул. Галина залила кипяток в две чашки. Пакетик в свекровьей чашке был зелёный чай, не чёрный. Она помнила. Семь лет таких чаепитий.
- Я думаю, — Зинаида Павловна обхватила чашку обеими руками, точно так же, как Галина утром обхватывала кофе, и это совпадение было неприятным, — я думаю, что вы погорячились. Оба. Бывает, что люди устают, но это не повод ломать. Мы с Колей тоже уставали. Но мы работали над собой.
Галина села напротив.
- Зинаида Павловна. Серёжа десять месяцев думал о разводе и не сказал мне ни слова. А потом рассказал вам. Не мне. Вам.
- Он мужчина, Галиночка. Мужчинам трудно говорить о таких вещах.
- Ему нетрудно. Ему всё равно.
Зинаида Павловна поджала губы. Кожа вокруг рта собралась мелкими складками. Ей было шестьдесят три, но выглядела она старше. Или, может, именно так и выглядят в шестьдесят три, а Галина просто не знала.
- Ты несправедлива к нему.
- Возможно.
- Он хороший мальчик. Он просто не умеет.
- Ему тридцать шесть.
- Неважно. Для матери он всегда мальчик.
Галина отпила чай. Горячий, почти кипяток. Обожгло нёбо, и она поморщилась.
- Зинаида Павловна, я не буду уговаривать его остаться. И вы не уговаривайте.
- Я не уговариваю. Я просто хочу, чтобы вы подумали.
- Мы думали.
- Ты думала. Он нет. Он испугался.
Галина поставила чашку. Пальцы дрожали, но незаметно, только она сама чувствовала.
- Чего он испугался?
- Близости, Галиночка. Он как отец. Коля тоже убегал. Не физически. Внутренне. Замыкался, молчал, смотрел телевизор, как будто там ответы. Мне понадобилось десять лет, чтобы научить его говорить.
- А Серёжу?
- А Серёжу я не успела.
Она посмотрела в чашку. На поверхности плавал лепесток от чайного пакетика. Маленький, зелёный, похожий на утонувшую бабочку.
Галина молчала. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку, как луч прожектора. Было пять вечера, но темнело уже по-зимнему.
Зинаида Павловна уехала через час. Оставила пирожки на столе, варенье в холодильнике. Галина убрала чашки, вымыла, поставила на сушилку. Потом достала розовые тапочки из шкафа, посмотрела на них и положила обратно.
Серёжа пришёл в восемь.
- Мать приезжала?
- Да.
- И?
- Пирожки на столе.
Он взял один, откусил, жуя стоя. Крошки упали на пол.
- Она тебе что-нибудь сказала?
- Что ты как отец. Что ты боишься близости.
- Господи.
Он выбросил пирожок в мусорку. Недоеденный.
- Она это каждому говорит. Что все как отец. Всю жизнь всех с ним сравнивает.
- Может, она права.
- Может. Но мне это не помогает.
Он сел за стол. Положил руки на клеёнку. Большие руки, с короткими ногтями и ссадиной на костяшке правого указательного пальца. Галина не знала, откуда ссадина. Раньше бы спросила.
- Галь, я не хотел, чтобы она тебе звонила. И приезжала. И вообще лезла.
- Но ты ей рассказал.
- Потому что больше некому.
Это прозвучало тихо. Не жалобно, а как факт. Мокрый, голый факт. У него не было друзей, которым можно позвонить в воскресенье и сказать: я хочу развестись. Был Лёха, с которым они играли в футбол по четвергам, но Лёха не тот человек, которому говорят такие вещи. Была мать.
- А мне? — спросила Галина. — Мне ты не мог рассказать?
- Тебе?
- Мне. Жене.
- Как я скажу жене, что хочу от неё уйти?
- Честно. Прямо. Как взрослый человек.
Он потёр переносицу. Очки он не носил, но жест остался с тех времён, когда носил в школе. Она видела фотографии: худой мальчик в круглых очках, похожий на воробья.
- Я пробовал. Несколько раз. Открывал рот и не мог.
- Когда пробовал?
- В мае. Мы ужинали, и я хотел сказать. А ты рассказывала про коллегу, которая уволилась, и смеялась. И я подумал: не сейчас.
- В мае.
- Да.
- Пять месяцев назад.
- Да.
Галина закрыла глаза. В мае она рассказывала про Свету из отдела продаж, которая ушла в никуда, потому что больше не могла. Она смеялась, а он сидел напротив и думал о разводе.
- А потом?
- В июле. Мы красили спальню. Ты была в старой футболке, и у тебя была краска на щеке. Я подумал: вот так выглядит нормальная жизнь. И не смог.
- А что изменилось?
- Ничего. Вот именно. Ничего не изменилось. И я понял, что и не изменится.
Он встал и пошёл к раковине. Открыл воду, намочил руки, закрыл. Не вымыл. Просто намочил. И стоял, глядя на воду, стекающую по пальцам.
Галина смотрела на его спину. Широкую, в тёмно-серой футболке, чуть сутулую. Она знала эту спину. Каждый позвонок, каждую родинку. Одна у правой лопатки, вторая ниже, ближе к пояснице.
- Серёж.
- Что?
- Повернись.
Он повернулся. Лицо было мокрым. Не от слёз. Он плеснул водой себе в лицо, как делал, когда нервничал. Привычка из армии, он рассказывал когда-то.
- Мне тоже некому сказать, — произнесла она. — У меня тоже нет человека, которому я могу позвонить и сказать: мой муж хочет уйти. Твоя мать была права в одном. Подруг у меня нет. Потому что все эти семь лет я была здесь. С тобой. На этой кухне.
Он не ответил. Капля воды скатилась с его подбородка и упала на футболку, оставив тёмное пятно.
Ночью она лежала на своей стороне кровати и слушала, как он дышит. Ровно, глубоко. Заснул сразу. Он всегда засыпал сразу, а она лежала и думала. Обо всём. О завтрашних звонках, о просроченном платеже за свет, о том, что холодильник гудит слишком громко.
Сегодня она думала о другом.
О том, что завтра надо позвонить маме. Своей маме, в Рязань, которая не знает ничего и спросит: «Как дела, дочь?» И Галина скажет: «Нормально.» Потому что так проще.
О том, что на работе все уже в курсе, и послезавтра Маринка из бухгалтерии спросит напрямую, потому что она всегда спрашивает напрямую.
О том, что квартира съёмная, и в случае развода нужно будет искать другую. Однушку, ближе к работе. Или комнату. Или вернуться к маме.
Вернуться к маме в тридцать пять. С одним чемоданом и фотографией с Красной площади, которую она убрала в ящик стола.
Она повернулась на бок. Серёжа лежал на спине, рот чуть приоткрыт, рука на груди. Так спят дети. Или люди, которым нечего бояться.
Она протянула руку и почти коснулась его плеча. Почти. Пальцы остановились в сантиметре от ткани футболки. Потом она убрала руку и легла обратно.
Утром, перед уходом, она остановилась в прихожей. Ботинки стояли ровно у стены. Его кроссовки рядом, набок, как всегда. На вешалке его куртка с заедающей молнией.
Она достала из кармана своей куртки телефон и набрала номер.
Трубку взяли на втором гудке.
- Галиночка?
- Зинаида Павловна, здравствуйте. Я хотела сказать вам одну вещь.
- Слушаю, деточка.
- Не звоните мне больше. Ни на работу, ни на мобильный. Не приезжайте без приглашения. Если Серёжа хочет развод, пусть скажет мне сам. Лично. Без посредников.
Тишина. Часы с кукушкой тикали где-то в серпуховской квартире.
- Галиночка, ты…
- Я не закончила. Вы мне не мать. Вы мать Серёжи. И если он взрослый человек, пусть ведёт себя как взрослый. А если нет, то это не мой мальчик для воспитания. Мне хватило.
Она нажала отбой.
Руки тряслись. Она прижала их к бёдрам, чтобы унять дрожь. Потом застегнула куртку, проверила ключи и вышла.
На лестничной площадке пахло чьей-то яичницей. Лифт не работал, и она пошла пешком. Пять этажей. На третьем остановилась, потому что сердце колотилось, и не от нагрузки.
На улице было холодно и ясно. Впервые за неделю не шёл дождь. Небо было бледно-голубым, выцветшим, как старая скатерть. Листья на асфальте слиплись в рыжую кашу.
Она пошла к остановке. Маршрутка подъехала через две минуты, Галина села у окна и прислонилась виском к стеклу. Стекло было холодным и чуть дрожало от двигателя.
Телефон в кармане молчал. Ни звонков, ни сообщений. Тишина. Не та тишина, в которой живёшь с человеком, который молчит десять месяцев. Другая. Своя.
Маршрутка тронулась. За окном поплыли дома, магазины, остановки. Галина смотрела на город, который выглядел точно так же, как вчера. Но она видела его иначе.
На безымянном пальце было пусто. Кольцо с фианитом лежало на кухонном столе, рядом с недоеденным пирожком свекрови.
Она не помнила, когда сняла его. Может, утром, когда мыла руки. Может, ночью. Палец был бледнее в том месте, где кольцо прожило пять лет. Узкая белая полоска, которая со временем загорит. Или не загорит. Октябрь.
Маршрутка остановилась на светофоре. Галина закрыла глаза.
Когда она откроет их, будет работа, Ленка с кофе, Маринка с вопросами, таблицы и звонки. Будет обед на скамейке и пирожок с картошкой. Будет вечер, пустая квартира или не пустая, это уже неважно.
А пока можно ещё минуту так. С закрытыми глазами. Лбом к холодному стеклу. В маршрутке, которая везёт куда-то. Куда именно, она разберётся потом.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: