В двадцать первом веке, когда спутники бороздят орбиты, а нейросети создают шедевры, всё ещё находятся люди, для которых мир держится на тонких нитях примет и невидимой энергетики. Я не против чужой веры — пусть каждый ищет опору там, где ему спокойнее. Но когда эта вера превращается в назойливый шёпот, который лезет в твои двери и пытается перекроить твою жизнь по своим правилам, терпению приходит конец.
Мой дом — обычная многоэтажка, ничем не примечательная, разве что в подъезде всегда пахнет кофе из пекарни на первом этаже. И в этом доме уже пять лет мирно жил чёрный кот. Не мистический страж, не вестник бед, а просто кот: пушистый, ленивый, обожающий греться на подоконнике и громко требовать ужин ровно в семь. Его звали Уголёк — и не из‑за суеверий, а потому что он и правда был как кусочек тёплой тьмы, уютно устроившийся среди дневных забот.
Я привыкла к нему, к его привычкам, к тому, как он встречает меня у двери, будто целый день только и ждал этого момента. И всё шло своим чередом, пока однажды не случилось то самое «непредвиденное»: Угольку понадобился визит к ветеринару. Я усадила его в переноску — он не сопротивлялся, только недовольно щурил глаза, словно осуждая саму идею покидать насиженное место, — и отправилась вниз.
В лифте я столкнулась с соседкой с третьего этажа. Раньше мы просто кивали друг другу в коридоре, обменивались дежурными «здравствуйте» и расходились по своим делам. Она казалась самой обычной женщиной: аккуратная причёска, пальто строгого кроя, в руках — сумка с продуктами. В тот день она даже улыбнулась, когда увидела переноску.
— Кто там у вас? — спросила она, и в голосе её звучало искреннее любопытство.
— Кот, — ответила я, чуть приподняв переноску, чтобы ей было удобнее посмотреть.
Улыбка на её лице застыла, а потом медленно сползла, будто кто‑то стёр её невидимой тряпкой. Она заглянула внутрь — и вдруг её лицо исказилось таким неподдельным ужасом, что у меня по спине пробежал холодок. Я невольно тоже заглянула в переноску: Уголёк сидел там, спокойный и невозмутимый, слегка подёргивая хвостом. С ним всё было в порядке. А вот с соседкой — явно нет.
— Так он же у вас чёрный! Весь чёрный! — прошептала она, будто произнесла самое страшное проклятие.
Я кивнула, не сразу понимая, что в этом такого ужасного.
— Да, чёрный. Без единого пятнышка. Очень красивый, ухоженный, привитый…
Но она меня уже не слушала. Её взгляд стал жёстким, почти требовательным.
— Надо срочно убрать его из нашего дома, — заявила она твёрдо, словно имела право распоряжаться чужими питомцами. — Он портит всем энергетику!
Я уставилась на неё, пытаясь осознать, всерьёз ли она это говорит. Лифт мягко звякнул, двери распахнулись, и я вышла, чувствуя, как внутри закипает раздражение.
— Спасибо за совет, — сказала я, стараясь сохранить хотя бы видимость вежливости. — Но мы как‑нибудь сами разберёмся.
Два часа спустя я возвращалась домой с Угольком. Он дремал в переноске, изредка вздыхая во сне, будто переживал визит к врачу даже во сне. Стоило мне вставить ключ в замок, как из соседней квартиры выскочила та самая соседка. Лицо её пылало праведным гневом.
— Вы зачем его обратно принесли? — выкрикнула она, будто я совершила преступление. — Это опасно — держать чёрных кошек дома! Они негативно влияют на энергетику, унесите немедленно!
Терпение лопнуло.
— Знаете, что вам нужно? — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Проверить голову, выпить чаю с ромашкой и перестать лезть в чужую жизнь. Мой кот — добропорядочный гражданин, он не портит ни энергетику, ни настроение. Оставьте нас в покое.
С этими словами я захлопнула дверь прямо перед её носом, отрезав поток новых аргументов. Она ещё что‑то выкрикивала в коридоре, но я уже не слушала.
Вечером, выходя из квартиры, я заметила у порога горстку странного сероватого порошка. Он лежал неровной дорожкой, будто кто‑то пытался нарисовать защитный круг или, наоборот, проклясть мою дверь. Я перешагнула через него, стараясь не задеть, но на душе стало неспокойно. Вернувшись, я первым делом сняла обувь и тщательно промыла её в ванне, а потом взяла тряпку и вымыла пол перед дверью — не из‑за веры в магию, а из‑за банального нежелания тащить в дом чужую странность.
На следующий день я постучала в дверь соседки. Та открыла не сразу, будто надеялась, что я передумаю и уйду. Но я не собиралась уходить.
— Если с моим котом что‑то случится, — сказала я спокойно, но так, чтобы каждое слово врезалось в память, — вам будет очень плохо. Не посмотрю ни на энергетику, ни на чакры, ни на третий глаз. За Уголька я порву на ленточки и спущу в унитаз. Понятно?
Соседка попятилась, залепетала что‑то про «тёмную энергию», которая уже будто бы захватила меня, про то, что я угрожаю людям… Но под моим взглядом её слова быстро иссякли, и она поспешно скрылась за своей дверью.
Мне было всё равно, что она там думает. Пусть шепчет свои заклинания, пусть рисует круги из порошка — я защищу то, что мне дорого. Уголёк свернулся клубочком на подоконнике, щурясь на солнечный свет, и выглядел абсолютно счастливым. А это, пожалуй, лучшая энергетика из всех возможных.