Я снял домик на хуторе чтобы дописать книгу. Тишина, глушь, три двора на отшибе, весной отрезанные разливом реки от всего. Идеально для работы. Я думал, идеально.
Приехал в начале весны, по последней сухой дороге, до того как река разлилась и отрезала хутор. На неделю-две я оказывался заперт, без выезда, пока вода не спадёт. Меня это устраивало. Запас еды был, интернет ловил через спутник, соседи были.
Соседей было двое, в двух других домах. Молчаливые работящие люди. Я познакомился в первый день, поздоровались, и всё. Они были не разговорчивые. Целыми днями работали по хозяйству. Мужик в одном дворе колол дрова. Женщина в другом вешала бельё, копалась в огороде. С утра до ночи, тихо, без слов. Деревенский уклад, подумал я. Хорошие тихие соседи, не лезут, не шумят.
Первые дни я писал и радовался тишине. Сосед колол дрова, мерно, стук топора был даже приятный, ритмичный. Соседка развешивала бельё, копалась в грядках. Идиллия.
На третий день я заметил первую странность.
Сосед колол дрова на одном и том же полене.
Я смотрел в окно, отвлёкшись от текста. Он заносил топор, бил, попадал в полено. Но полено не раскалывалось. Целое. Он заносил снова, бил в то же место, и снова полено целое. Я понаблюдал минут десять. Он ударил по этому полену раз сто. Оно не раскололось ни разу. И он не менял его, не откладывал. Бил и бил в одно и то же.
Я списал на сухостой, на суковатое полено, мало ли. Но осадок остался.
На четвёртый день я присмотрелся к белью.
Соседка вешала его утром, я видел. Простыни, рубахи. И они висели весь день, и на другой день, и на третий, не снимались, не менялись. Я подошёл ближе к их забору, под предлогом прогулки. Бельё на верёвке висело давно. Очень давно. Оно выцвело, заскорузло, а местами по ткани пошёл мох, зелёный налёт, как на старой тряпке которая висит под дождём месяцами. Но соседка утром вешала его, я видел свежий жест. Вешала бельё, которое висело тут, гния, годами.
Сердце у меня нехорошо стукнуло. Я вернулся в дом. Сказал себе, не лезь, чужой уклад, странные люди, бывает.
Но я стал смотреть внимательнее. И чем больше смотрел, тем хуже.
Они не моргали.
Я понаблюдал за соседом вблизи, через окно, долго. Он колол дрова, и за всё время не моргнул ни разу. Глаза открытые, сухие, неподвижные, а руки делают своё. И соседка не моргала. Я смотрел на её лицо, пока она копалась в грядке, минут пять. Ни одного движения век. Лицо пустое, без выражения, а руки механически перебирают землю, сажают что-то в грядку, где ничего не растёт, голая земля, перекопанная тысячу раз.
Они двигались, работали, но в них не было жизни. Лица как маски. Движения как у заводных кукол, повторяющих один и тот же завод. Сосед бьёт в полено. Соседка вешает гнилое бельё и копает мёртвую грядку. Каждый день, без остановки, без смысла, без результата.
Я понял, холодея, что они мертвы. Давно. Все на хуторе мертвы. И их тела по какой-то поломке, по какому-то сбою, бесконечно повторяют то что делали при жизни. Колют, вешают, копают. Декорация живого хутора, в которой ничего не живёт.
А я заперт с ними. Разлив отрезал дорогу. Выезда нет, пока вода не спадёт, ещё неделю.
И тут случилось то после чего я перестал спать.
Сосед, коля дрова, промахнулся. Топор пошёл вбок и попал ему по руке, по кисти, лежавшей на колоде. Отрубил палец.
Я видел это в окно. Палец отлетел. А соседа это не остановило. Не было ни вскрика, ни рывка, ни боли на лице. И крови не было. Он просто продолжил. Занёс топор и снова ударил, по полену, как будто ничего, рукой с которой только что слетел палец, без капли крови, без реакции. Лицо пустое. Он не заметил. Ему было всё равно. Тело продолжало завод.
Меня замутило. Я отполз от окна. Это было хуже всего что я видел. Не рана. А полное равнодушие тела к себе. Им не больно, им ничего, они просто механизмы повторяющие движение.
Я решил уезжать. Плевать на разлив, обойду пешком, переправлюсь, что угодно, лишь бы прочь отсюда.
Я стал собираться. И заметил за собой странное.
Когда я сидел неподвижно, замерев, мне становилось спокойно. Слишком спокойно. Апатично. Не хотелось двигаться, собираться, бежать. Хотелось просто сидеть. И я поймал себя на том что сижу уже полчаса, не шевелясь, глядя в стену, ни о чём, и мне хорошо, пусто и хорошо.
Я встряхнулся. Сердце колотилось от усилия встряхнуться. И я понял, дико, что когда я замираю, моё сердце бьётся реже. Когда сижу пусто, как они, оно замедляется. Хутор успокаивал меня. Тянул в их пустоту. В апатию. В неподвижность.
Я заставил себя двигаться. Встал, заходил по комнате, нарочно, чтобы разогнать сердце, чтобы не впасть в это спокойствие. Собирал вещи быстро, лихорадочно, говорил вслух сам с собой, лишь бы не замереть.
И тут соседи отреагировали.
Они впервые перестали работать. Все. Сосед опустил топор. Соседка выпрямилась над грядкой. И повернулись ко мне. К моему дому. К окну, в котором я метался, собираясь, говоря вслух, живой, суетливый.
Они меня заметили.
Я понял механику, поздно. Они не замечают спокойное, тихое, пустое. Пока я сидел в апатии, замерев, я был для них как они, часть декорации, неотличим. А как только я задвигался, заговорил, проявил страх, спешку, эмоцию, жизнь, я выделился. Стал чужим. Живым среди мёртвой неподвижности. И они это засекли.
Они пошли ко мне. Все. Молча, без выражения, бросив свои дрова и грядки, двинулись к моему дому, окружая.
Я заметался по дому, запер дверь. Глупо. Они подошли к стенам. И начали разбирать дом.
Не ломиться в дверь. Разбирать. Молча, методично, без злости, они стали снимать с дома доски, отрывать брёвна, по одному, как разбирают сруб на части. Спокойно, равнодушно, как делают рутинную работу. Они разбирали мой дом по бревну, чтобы добраться до меня. Не убить. Я понял зачем. Чтобы успокоить. Чтобы я перестал суетиться и метаться, перестал быть живым, замер, затих, стал такой же декорацией как они. Они хотели сделать меня спокойным. Неподвижным. Своим.
Я думал быстро, через ужас. Дом разбирают, стены редеют, скоро доберутся.
Они реагируют на жизнь, на эмоцию, на движение. Они засекли меня когда я задёргался. А пока я был пуст и тих, не видели. Значит, чтобы пройти мимо них, надо стать пустым. Тихим. Замереть, погасить эмоции, слиться с их неподвижностью. То самое спокойствие что тянуло меня, апатия, в которую затягивал хутор, было и ловушкой, и единственным выходом.
Это было против инстинкта. В ужасе, когда дом разбирают, надо замереть и погасить страх, стать пустым, как они. Я сел на пол посреди дома. Закрыл глаза. И стал гасить себя. Замедлять дыхание. Глушить страх. Думать ни о чём. Стать пустым, мёртвым, спокойным. Слиться с хутором.
Сердце моё стало замедляться, само, как тянул хутор. Я не сопротивлялся теперь, наоборот, впускал эту апатию, это пустое спокойствие. Страх гас. Мысли гасли. Я становился неподвижным, ровным, как они.
Звуки снаружи стихли. Соседи перестали разбирать дом. Я через полуприкрытые веки, не двигаясь, увидел в проём разобранной стены, что они остановились. Замерли. Перестали меня видеть. Я слился. Стал пуст, как они, и они потеряли меня, как теряли друг друга, неотличимого в общей неподвижности.
Они постояли, потом медленно разошлись. Сосед вернулся к колоде, поднял топор, ударил в полено. Соседка пошла к грядке. Завод продолжился. Они забыли меня.
Я сидел пустой, неподвижный, до темноты. Гасил себя, не давал страху вернуться, не двигался. Это было странно спокойно. Слишком спокойно. Мне не хотелось вставать. Не хотелось бежать. Хотелось сидеть так всегда, пусто, ровно, как они.
Я еле заставил себя встать ночью. Медленно, без эмоций, не разгоняя сердце, чтобы не выделиться снова. Тихо, пусто, я вышел через разобранную стену, прошёл мимо соседей в темноте, ровным шагом, гася в себе всё живое. Они не заметили. Я был как они.
Я дошёл до реки. Разлив. Холодная вода. И тут, у воды, я позволил себе наконец ожить, испугаться, задёргаться, и в этом страхе нашёл силы переправиться, через ледяную воду, на тот берег, к дороге, прочь.
Я выбрался. К людям, к машинам, к живому миру.
Я думал на этом всё.
Но хутор оставил во мне то спокойствие.
С тех пор во мне живёт апатия. Тихая, ровная, пустая. Она приходит когда я замираю. Стоит мне сесть и перестать двигаться, как накатывает то самое мёртвое спокойствие, сердце замедляется, ничего не хочется, и хорошо, пусто и хорошо. Как на хуторе.
Раньше я был живой, суетливый, эмоциональный. Теперь во мне это растёт, по капле. Мне всё меньше хочется двигаться, чувствовать, спешить. Всё чаще я ловлю себя сидящим неподвижно, глядя в стену, пустым, и мне спокойно. Я книгу не дописал. Не хочется. Ничего не хочется. Я сижу всё дольше, всё ровнее.
Я научился там, на хуторе, гасить себя, чтобы выжить. И теперь не могу разучиться. Апатия, которой я спасся, осталась во мне и растёт. Я гашу себя всё легче, и всё труднее разгораюсь обратно.
Иногда я смотрю на свои руки и думаю, а моргаю ли я ещё. И не могу вспомнить когда моргал в последний раз.
Так что если снимешь домик в глуши, на хуторе на три двора, и соседи будут тихие, работящие, идеальные, приглядись.
Считают ли они, что делают. Моргают ли. Раскалывается ли полено под топором.
И если поймёшь что они мертвы и просто повторяют движения, не пугайся, не кричи, не мечись.
Они замечают живых по страху. По эмоции. По движению.
Замри. Погаси себя. Стань пустым.
Это тебя спасёт.
Но потом ты будешь гасить себя всю жизнь. И однажды погаснешь совсем. Тихо. Спокойно. И встанешь к чьей-нибудь колоде, бить в полено, которое не расколется.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#страшныеистории #мистика #деревенскиебыли #триллер