Глава 2
Никому ничего не должна
Собиралась она три дня. Каждый предмет в чемодане вызывал внутренний спор.
Платье? Какое? Нарядное или обычное? У неё было два платья: одно чёрное, похоронное, и одно синее, выцветшее до голубизны, которое она носила на работу в библиотеку, пока та не закрылась в 2019 году. Оба не годились.
Лилия достала из шкафа отрез ткани. Розовый, в мелкий белый горошек. Она купила его лет пятнадцать назад на рынке, собиралась сшить себе летнее платье. Виктор тогда сказал: «Ты что, девочка? Розовое в твоём возрасте?» Она убрала отрез в шкаф и ни разу больше не доставала.
Теперь достала. Расправила на кровати. Ткань пахла нафталином и несбывшимся.
Платье она, конечно, не сшила. Не умела. Но отрез положила в чемодан. Может, Нюра знает швею.
Билет на поезд Лилия купила в кассе на вокзале. Кассирша, молодая, лет двадцати пяти, с ярко-красными ногтями, даже не подняла глаз.
– Куда?
– Краснодар.
– Плацкарт, купе?
– Купе.
Почему купе? Она не знала. Виктор всегда говорил: «Плацкарт, и нечего деньги швырять». А ей всегда хотелось купе. Маленькое, своё пространство, где можно закрыть дверь и сидеть одной, смотреть в окно.
Билет стоил семь тысяч восемьсот рублей. Треть пенсии. Лилия отсчитала купюры и не почувствовала ни жалости, ни тревоги. Только лёгкость. Странную, непривычную лёгкость, как будто с плеч упала шуба, которую она носила даже летом.
Поезд отходил в десять вечера.
Тамара пришла провожать. Стояла на перроне в своём вечном зелёном плаще, хотя на улице было плюс двадцать пять, и держала в руках пакет.
– Вот. Пирожки. С капустой и с яйцом. И бутылка компота. И таблетки от давления, ты наверняка забыла.
– Не забыла.
– Ну, на всякий случай.
Лилия взяла пакет. Посмотрела на Тамару. И обняла её. Впервые за, наверное, десять лет. Тамара охнула, пакет хрустнул, и они стояли так, две немолодые женщины на полупустом перроне провинциального вокзала, и Лилия почувствовала, как Тамара мелко дрожит.
– Тамар, я вернусь.
– Ещё бы ты не вернулась. Барсик без тебя с голоду помрёт, я его капризов не выдержу.
Поезд тронулся в десять ноль три, с опозданием на три минуты. Лилия сидела у окна. За стеклом проплывали фонари перрона, потом здание вокзала, потом привокзальная площадь с её облупленной мозаикой на стене, изображающей космонавтов, потом деревья, потом темнота.
Она ехала.
Впервые в жизни она ехала куда-то просто потому, что хотела. Не потому, что надо. Не потому, что кто-то попросил. Не потому, что должна.
Соседка по купе, женщина примерно её возраста, с короткой стрижкой и брошкой в виде стрекозы на лацкане, расстилала постель.
– Далеко? – спросила она.
– В Краснодар. К сестре.
– Давно не виделись?
– Двадцать шесть лет.
Женщина замерла с простынёй в руках.
– Двадцать шесть?
– Да.
– Ничего себе.
Лилия улыбнулась. Она и сама не верила.
Соседку звали Раиса. Раиса Григорьевна, бывший инженер, разведённая, двое взрослых сыновей, оба в Москве, оба «при делах», как она выразилась.
Они пили чай из стаканов с подстаканниками (Лилия впервые в жизни пила из такого, и чай казался вкуснее обычного), ели Тамарины пирожки и разговаривали.
Не о детях. Не о болячках. Не о политике. О себе.
– Я тридцать лет проработала на заводе, – говорила Раиса, макая пирожок в чай. – Тридцать лет. И знаете, что меня бесило больше всего? Не начальство, не зарплата. А то, что каждый понедельник я просыпалась и думала: «Ну вот, опять». Как будто моя жизнь состояла из «опять». Опять утро, опять автобус, опять проходная, опять чертежи.
– А потом?
– А потом завод закрылся. Мне пятьдесят четыре, работы нет, муж ушёл к молодой. И вот стою я посреди пустой квартиры и думаю: ну всё, конец. Ничего не осталось.
– И что сделали?
– Ничего. Два месяца лежала на диване и смотрела в потолок. А потом встала, пошла в парикмахерскую и постриглась.
Раиса провела рукой по коротким волосам.
– Смешно, да? Такая мелочь. Но я всю жизнь ходила с длинной косой. Мама говорила: «Коса – девичья краса». Муж говорил: «Не вздумай стричься». И я не стриглась. Тридцать лет мыла эту косу, сушила, расчёсывала. А она мне не нравилась. Никогда не нравилась.
Лилия слушала и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, что-то медленно оттаивает. Как лёд на реке в марте: ещё держит, но уже потрескивает, и видно сквозь трещины тёмную, живую воду.
– Раиса Григорьевна, а чего вы хотели? По-настоящему?
– Путешествовать, – сказала та без паузы, мгновенно, будто ждала этого вопроса всю жизнь. – Видеть мир. Не Турцию эту, где все как селёдки у бассейна. А настоящий мир. Горы. Пустыни. Океан.
– И видели?
– Видела. Не всё, конечно. Но Байкал видела. И Алтай. И вот сейчас еду к подруге в Сочи, потом хочу в Дагестан, мне говорили, там красиво невозможно.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тихой радости, что Лилия не выдержала.
– Я завидую, – сказала она.
– Не надо завидовать. Надо делать.
Рано утром, когда Раиса ещё спала, Лилия достала тетрадку.
«ХОЧУ» было написано на первой странице. Под этим словом, крупно, одиноко, стояла единственная строчка: «Поехать в Краснодар». Рядом Лилия поставила галочку.
И начала писать.
«Хочу увидеть море. Настоящее, не на открытке».
«Хочу научиться печь круассаны. Я даже не знаю, как они на вкус, но всегда хотела попробовать».
«Хочу дочитать «Анну Каренину». Бросила на середине в 1984 году, потому что Виктор сказал, что я слишком много читаю».
«Хочу покрасить стены в спальне в жёлтый. Виктор любил коричневый. Я ненавижу коричневый».
«Хочу завести собаку. Маленькую, с мохнатыми ушами».
«Хочу сходить в театр. Была один раз, в 1988 году, на «Вишнёвом саде». До сих пор помню, как пахло в зале: пылью, духами и чем-то сладким, как будто в стенах застыло старое волнение».
«Хочу купить себе розовое платье».
Поезд покачивался. За окном бежали поля, зелёные, ровные, как разглаженная скатерть. Солнце поднималось, и вагон наполнялся тёплым, золотистым светом.
Лилия писала и не могла остановиться. Слова шли сами, как будто внутри прорвало плотину, и всё, что копилось годами, десятилетиями, хлынуло наружу, торопясь, обгоняя друг друга, расплёскиваясь по клеточкам школьной тетрадки.
«Хочу научиться говорить «нет»».
Эту строчку она подчеркнула дважды.
Нюра встретила её на перроне.
Лилия узнала сестру не сразу. Нюра располнела, загорела до бронзового оттенка, коротко стриглась (ещё одна!) и носила яркие серьги, длинные, покачивающиеся, бирюзовые. На ней был льняной сарафан, тоже яркий, оранжевый, и сандалии на босу ногу.
– Лилька! – крикнула Нюра через весь перрон.
И они обнялись. Двадцать шесть лет уместились в одном объятии, долгом, крепком, молчаливом. Нюра пахла жасмином и чем-то жареным, луком, что ли, и это сочетание было таким нелепым и таким настоящим, что Лилия засмеялась сквозь слёзы.
– Ты что? – спросила Нюра.
– Ты пахнешь луком.
– Ну да. Чебуреки жарила с утра. Для тебя.
– Чебуреки?
– А ты думала, пирожные? Забыла, что я кулинар от слова «кул»?
Они шли к машине (Нюра водила! Старенькую, помятую «Ниву»), и Лилия смотрела по сторонам. Всё было другое. Другие деревья, платаны с толстыми, узловатыми стволами, каких не было в их городке. Другой воздух, тяжёлый, влажный, сладковатый. Другие звуки: откуда-то играла музыка, кто-то кричал по-южному, раскатисто, весело.
– Ну что, Лиль, – Нюра завела мотор, и «Нива» чихнула, как простуженный кот. – Рассказывай. Как ты решилась-то?
– Письмо нашла. От Виктора.
Нюра замолчала. Вела машину, не оборачиваясь, но Лилия видела, как побелели её пальцы на руле.
– Что за письмо?
– Он знал. Про билеты в 96-м.
– Про какие билеты?
– Нюр. Ты знаешь, про какие.
Пауза. Машина остановилась на светофоре. Нюра смотрела прямо перед собой.
– Я тогда ждала вас, – сказала она тихо. – Неделю. Комнату подготовила. Раскладушку для Ленки купила. А ты позвонила и сказала, что не приедешь. Голос у тебя был мёртвый. Я поняла: он узнал.
– Не узнал. Узнал позже. Просто нашёл билеты.
– И?
– И молчал. Тридцать лет молчал.
– Боже мой, – Нюра покачала головой. – Боже мой, Лиль. Вы же оба с ума сошли. Оба.
Светофор стал зелёным. «Нива» дёрнулась и поехала дальше.
Предыдущая глава 1:
Далее глава 3: