Режиссёр Андрей Житинкин спросил её в лоб. Прямо, без предисловий — про Тарковского. Про то, что между ними было.
Маргарита Терехова не возмутилась, не засмеялась, не ушла от ответа театральным жестом. Она помолчала секунду и сказала:
— То, что у нас было — лучше романа.
Всё. Дверь закрыта. Мягко, но намертво.
Вот и вся тайна, которую она хранила десятилетиями: не скандальная исповедь, не отрицание, а одна фраза, которая отвечает на вопрос и одновременно не отвечает ни на что. Публика хотела подробностей — она дала поэзию. И это был её фирменный приём не только в жизни, но и в профессии. Терехова всегда умела оставить в кадре ровно столько, чтобы зритель додумывал сам — и не мог остановиться.
«Замечательные волосы!»
Тысяча девятьсот семьдесят второй год. Мосфильм. Тарковский ищет героиню для «Соляриса».
Терехова заходит в зал, распускает волосы и проводит по ним рукой. Простой жест. Без заготовленного монолога, без подготовленного образа. И вместо привычных вопросов про опыт и образование Тарковский говорит именно об этом жесте:
— Замечательные волосы!
Роль она не получила. Режиссёр утвердил Наталью Бондарчук. Но он запомнил лицо. Пластику. Что-то в этой женщине зацепило его крепче, чем простая актёрская проба, — и через два года, когда Тарковский начал работу над «Зеркалом», он снова думал о ней.
На пробы просилась даже Марина Влади. Терехова обошла французскую звезду.
«Тебя сдует ветром»
Чтобы понять, как она вообще оказалась в этом зале — нужно вернуться в Ташкент.
Маленькая Рита росла без отца. Борис Терехов ушёл в обстоятельства сороковых и обратно не вернулся. Там началась другая жизнь, другие дети. Они с матерью встретятся спустя годы, уже когда Маргарита будет студенткой, — но разговора по душам так и не выйдет. Близости не случится.
Мать — актриса Галина Томашевич — приняла решение, которое изменило обе их судьбы. Рита часто болела. Уральский климат не подходил. Мать бросила сцену, собрала вещи и увезла дочь в тепло. Устроилась в библиотеку. Больше о собственной карьере не думала.
В Ташкенте Рита пошла на баскетбол. Тренер Кириллов поначалу смотрел на худенькую девчонку с сомнением:
— Тебя же сдует ветром.
Не сдуло. Скоро она уже выводила команду на паркет капитаном молодёжной сборной Узбекистана. Окончила школу с золотой медалью. Поступила на физмат. Та самая математическая чёткость, та способность держать позицию до финального свистка — это не театральная школа воспитала. Это спортивный зал.
В кино её тащила не мечта об огнях рампы, а что-то другое: ощущение масштаба внутри, который снаружи пока никто не видел.
«Либо ненормальная, либо гениальная»
В Москву она приехала с опозданием. Основной набор в театральные вузы уже закрылся. ВГИК не взял. В общежитии украли все деньги.
Именно кража и задержала её в столице. Без копейки в кармане Терехова пошла подрабатывать статисткой на съёмках научпопа — и случайно узнала, что режиссёр Юрий Завадский набирает курс при Театре Моссовета.
На экзамене она с порога, громко и на пределе, начала читать монолог Натальи из «Тихого Дона». Завадский её остановил, слегка передразнил — и попросил лирику. Она мгновенно переключилась: стихи Кольцова произнесла почти шёпотом. Другая тональность, другой человек — за несколько секунд.
Валентина Талызина, наблюдавшая со стороны, вынесла вердикт: либо ненормальная, либо гениальная.
Экзаменаторы не могли её классифицировать. Это и стало пропуском.
«Ей это нужно»
В коридорах Моссовета её сразу невзлюбили — женская половина курса завидовала открыто. Красивая, быстро стала негласным лидером, к ней тянулись преподаватели. Сокурсницы объясняли это внешностью.
Ответом на сплетни стал неожиданный поступок: Маргарита взяла и отрезала длинную косу. Формально — за ней некогда было ухаживать. По сути — это был жест: красота не будет управлять моим местом здесь.
В шестьдесят четвёртом году она официально вошла в труппу Театра Моссовета. Когда коллеги возмущались, что её слишком часто отпускают на съёмки, Завадский обрывал споры одной фразой:
— Ей это нужно.
Кино забирало её всё чаще. Сцена любила, но удержать только репертуаром уже не могла.
«В фойе всё время ошивается какая-то баба»
Слава пришла неожиданно и создала странный эффект: публика перестала верить, что настоящая звезда может жить обычной жизнью.
В переполненной электричке двое парней обсуждали её внешность. Один сказал, что девушка похожа на Терехову. Второй уверенно отмахнулся:
— Да брось, станет она тебе в электричках ездить.
Она стояла в двух шагах, с теми же бытовыми заботами, без охраны и свиты.
В кинотеатре «Иллюзион» на Котельнической набережной, куда она ходила смотреть западное кино — Гарбо, Джеймса Дина, — завсегдатаи в какой-то момент начали судачить: в фойе всё время ошивается какая-то баба, под Терехову работает. Когда кто-то попросил её вмешаться и доказать, что это она, Маргарита, судя по всему, не стала. Ни позировать, ни объяснять — это было не её.
Экран сделал из неё мираж. Живой человек рядом не вписывался в образ.
«Я артистка, а не живодёр»
На «Зеркале» Тарковский требовал абсолютного подчинения. Его замыслам не возражали.
Но была одна сцена. Режиссёр хотел, чтобы в кадре Терехова причинила петуху реальный, непоправимый вред.
Она посмотрела ему в глаза:
— Я артистка, а не живодёр.
На площадке собрался весь «Мосфильм» — пришли смотреть. Тарковский записал в дневнике, что случилась катастрофа. В воздухе искрило. Она в запале бросила гению, что после «Андрея Рублёва» ему вообще можно было больше ничего не снимать. Тарковский парировал без паузы:
— Да будет вам известно: сейчас я создаю лучший свой фильм.
Давить дальше не получилось. Режиссёр понял, что если продолжить — актрису просто физически накроет прямо на площадке. Он перекроил эпизод: снял птицу отдельно, лицо Тереховой — отдельно, крупным планом, с поразительным почти блаженным выражением.
Её отказ не разрушил сцену. Он сделал её тоньше.
Два лица одной памяти
Перед съёмками Маргарита подолгу сидела рядом с Марией Вишняковой — настоящей матерью Тарковского. Они тихо разговаривали о личном, о том, что не показывают посторонним.
Режиссёр снимал кино о собственном детстве. Об уходе отца. О матери. Терехова должна была сыграть сразу двух главных женщин в его жизни: мать и жену. Поразительное внешнее сходство с Марией Ивановной и решило выбор.
Оператор картины Георгий Рерберг позже признался ей напрямую: от первого же эпизода — сцены, где её героиня встречает доктора Солоницына — буквально зависела судьба всего фильма. Это не преувеличение. Это был момент, когда либо кино рождается, либо нет.
Терехова настолько сроднилась с образом, что видела в этой женщине безупречный идеал. Сестра режиссёра с такой идеализацией категорически не соглашалась — она помнила реальную жизнь. Но Маргарита Борисовна упрямо стояла на своём.
В этом фильме её лицо перестало принадлежать только ей. Оно стало местом, где чужая память обрела форму.
Жена в бане
Лариса Тарковская ревновала мужа пристально и методично.
Однажды она лично побежала проверять баню, куда отправились париться Тарковский, Терехова и оператор Рерберг. Никакого «компромата» бдительная супруга там, конечно, не обнаружила.
Сам Тарковский обронил про это загадочно: хорошо, что он влюбился в Риту в самом конце съёмок, иначе картины бы просто не случилось. Житинкин, знавший обоих, говорил прямо: Тарковский был влюблён в неё и как мужчина, и как художник.
Зрители до сих пор делятся на два лагеря. Одни уверены в тайной любовной связи. Другие видят только творческое и духовное родство, у которого нет доказанных бытовых подробностей.
Терехова эти споры не поддерживала никогда. Она терпеть не могла сплетен — могла встать и уйти с актёрских посиделок, если разговор сворачивал в пошлость.
«То, что у нас было — лучше романа» — и дверь закрыта. За ней не скандальные детали, а что-то, для чего у публики просто нет нужного слова.
Пощёчины по-настоящему
Параллельно с «Зеркалом» — другой экран, другой образ.
На «Собаке на сене» Терехова наотрез отказалась разыгрывать сцену с пощёчинами условно. Никаких взмахов мимо лица — только по-настоящему, иначе зритель не поверит. После команды «стоп» Михаил Боярский чувствовал себя выжатым.
Режиссёр Ян Фрид изначально вообще не видел её в музыкальной комедии. На площадке они постоянно конфликтовали. Но именно она, когда Фрид решил снять Боярского с роли, лично вступилась за молодого артиста и настояла на втором шансе. Режиссёр отступил.
Та же история с «Тремя мушкетёрами»: Терехова и Боярский приходили на съёмки с томами Дюма в руках, отказывались играть опереточную историю с кривляниями. «Жуткая битва», — так она сама потом называла те съёмки. Режиссёр Юнгвальд-Хилькевич уступил — и фильм получился живым.
А Миледи оказалась настолько убедительной, что однажды на гастролях Маргарита подходила к случайному прохожему с военной выправкой и произносила только одно слово: «Миледи». Этого хватало, чтобы без лишних вопросов накормить всю команду.
Её сын Саша в детском саду, правда, узнал про эту славу по-другому: дети видели фильм и дразнили его мамой-ведьмой, которая отравила Констанцию. Настоящий. Живой. В упор.
Женщина за экраном
В девяносто седьмом году в телевизионном интервью она сказала горько и прямо:
— Статус женского идеала — это невероятно тяжёлая ноша. Никому не интересно, как мне живётся, как мне с двумя моими детьми.
За образами Миледи, Дианы и музы Тарковского стояла женщина, которая годами тащила быт в одиночку.
Первый муж — студент Вячеслав Бутенко, ради неё забравший документы из Горного института и сдавший экзамены в театральную школу. Студенческий брак. Три года. Ревность и бытовые трудности оказались сильнее красивого жеста.
Потом — болгарский актёр Сава Хашимов. Влюбился, развёлся, переехал в Москву. Семья ютилась в тесной комнате общежития вместе с матерью Маргариты и маленькой дочерью Анной. Хашимов страдал от невостребованности в чужой стране, пока карьера жены шла в гору. Вернулся в Болгарию.
Третий — режиссёр Георгий Гаврилов, моложе на шестнадцать лет. Принял её ребёнка, официально усыновил сына Александра. Но Терехова с головой ушла в работу. Развод она инициировала сама.
Зрители в комментариях делятся на два лагеря и здесь. Одни: невыносимый характер. Другие: женщина без опоры просто отказывалась жить по чужим правилам.
После каждого красивого начала оставалось одно и то же: работа, дети, пустеющий дом.
Последняя «Чайка»
В две тысячи пятом году она сама написала сценарий, сама поставила и сыграла Аркадину в чеховской «Чайке». Роль, которую, по её же словам, ненавидела всю жизнь.
Рядом на площадке играли Анна и Александр. Снимали на Плещеевом озере — место она называла колдовским, с двойным дном.
Именно там окружающие начали замечать первые тревожные признаки. Необычная забывчивость. Рассеянность, которой раньше не было.
Потом она загорелась идеей снять кино о Ксении Блаженной. Просила знакомую сценаристку взяться за материал. Та отказала.
Этот тупик — и физическое состояние, которое нарастало, — постепенно забрали у неё то, чем она владела виртуознее всего: лицо, интонацию, присутствие. Женщина, десятилетиями управлявшая собственным образом с математической точностью, начала терять инструменты своего искусства.
Сегодня её мир — московская квартира. Дочь Анна рядом, сиделки круглосуточно. Сын Александр строит карьеру в Европе. Театр Моссовета не оставил актрису: продолжает выплачивать ставку народной артистки.
Семья не даёт превратить это в зрелище. И зрители, судя по комментариям, это уважают.
Живой голос ушёл из публичного пространства. Но фраза осталась — та самая, которую она бросила вместо исповеди:
«То, что у нас было — лучше романа».
Тарковский снял кино о памяти. Она в этом кино была памятью. И стала ею — для всех, кто видел «Зеркало».
Этого не сотрёшь. Ни временем, ни молчанием.