Она проснулась от того, что хлопнула входная дверь. Не громко, даже аккуратно — так закрывают дверь, когда уходят насовсем, чтобы не разбудить и не устроить сцен. Лика приоткрыла один глаз: часы на тумбочке показывали 7:15. Вторая половина кровати пустовала, но простыня еще хранила тепло.
— Глеб? — позвала она в пустоту, хотя уже знала ответ.
Тишина. В зале на столе лежала записка. Почерк был нервным, с размазанными чернилами: «Лик, прости. Я ухожу к Лере. Так правильно. Не ищи меня. Г.».
Лика прочитала это дважды, потом аккуратно сложила листок в треугольник и убрала в карман халата. Ей почему-то не хотелось плакать. Не хотелось бить посуду. Вместо этого она спокойно прошла на кухню, поставила чайник и открыла холодильник.
Там лежало тесто. Дрожжевое, которое она поставила еще вчера. И вишня. Много вишни.
— Ну, — сказала она сама себе вслух. — Раз уж замесила, надо печь.
Весь день она провела на кухне. Пирожки получались идеальными — румяными, с золотистой корочкой, из которых сочился густой вишневый сок. Она налепила их целую гору. К часу дня пришла подруга Оксана, узнавшая новость через сарафанное радио, и сидела на табуретке, нервно теребя ремешок сумки.
— Лика, ты как? — спросила Оксана, косясь на гору пирожков. — Может, выпьем? Или в кино? Или, я не знаю, побьем что-нибудь?
— Оксана, — Лика вытерла руки о фартук и улыбнулась прозрачной, стеклянной улыбкой. — Послушай. У него был роман с этой Лерой полгода. Я знала. Я ждала, когда он сам скажет. Он сказал. Утром. Что тут бить?
— Но он же козел! — возмутилась Оксана.
— Не спорю, — кивнула Лика. — Будешь пирожок? С вишней.
Оксана пирожок взяла. Жевать было тяжело, но пирожок оказался божественным. Дом наполнился уютным, сладким запахом, который так контрастировал с драмой, разыгравшейся в спальне. Лика перемыла всю посуду, перестирала шторы и даже подрезала герань на подоконнике. Внутри нее зияла пустота, но руки делали свое дело. Запах пирожков забивал всё.
К шести вечера она устала. Прилегла на диван в зале, включила старый фильм и провалилась в тревожный сон без сновидений.
Разбудил ее звук ключа в замке.
Лика села, не понимая, сколько времени. Часы показывали 22:30. Сердце пропустило удар. Дверь открылась, и в коридор, освещенный тусклым светом из прихожей, вошел Глеб.
Он был бледен. В руках он держал чемодан — тот самый, который взял утром. Галстук был развязан и болтался на шее, как удавка. Он выглядел... растерянным.
— Лик, — выдохнул он, останавливаясь на пороге гостиной. — Ты не спишь?
— Я сплю, — ответила она спокойно, скрестив руки на груди. — Это у меня сомнамбулизм. Я разговариваю во сне. И вижу во сне чемоданы. Чего ты хочешь, Глеб?
Он открыл рот, закрыл. Поставил чемодан на пол и прошел к столу, где стояла тарелка с остывшими пирожками.
— Можно? — спросил он хрипло.
— Ты пришел за пирожками? — приподняла бровь Лика. — Я могу передать их с курьером. Завтра утром.
— Лик, прекрати, — он схватил пирожок, надкусил его жадно, зажмурился. Вишня потекла по пальцам. — Боже...
Он проглотил, запил водой прямо из графина и повернулся к ней. В глазах его стояла паника.
— Она... у нее дома пахнет по-другому, — выпалил Глеб. — У нее в холодильнике только йогурты и сельдерей. Она слушает какие-то медитации на ночь. А в ванной нет твоего шампуня с запахом яблока. Я сидел у нее, смотрел в потолок и понял... Я не могу дышать другим воздухом.
— Глеб, — Лика встала с дивана. В голосе ее появились стальные нотки. — Ты ушел к женщине. Ты бросил меня. Ты написал записку, как школьник. И теперь ты приползаешь в одиннадцать ночи с чемоданом, потому что тебе не нравится запах ее шампуня?
— Я люблю тебя, — сказал он, и это прозвучало жалко. — Я дурак. Самый большой дурак. Я понял это, как только закрыл ее дверь. Просто... у меня был кризис среднего возраста. Мне казалось, что мне нужно что-то новое. А нужно было то, что у меня было. Ты. Этот дом. Твои пирожки. Запах твоей герани.
— У Леры герань тоже есть, — холодно заметила Лика. — Я видела в Инстаграме.
— У нее искусственная! — воскликнул Глеб с искренней горечью.
Повисла пауза. Лика смотрела на этого небритого, помятого мужчину, который утром так гордо хлопнул дверью. Она вспомнила, как ныло сердце в 7:15. Как дрожали руки, когда она месила тесто.
— Знаешь, — медленно произнесла она, подходя ближе. — Когда ты ушел, я подумала: мир рухнул. Я просидела на кухне весь день. И знаешь, что я поняла? Я научилась печь пирожки без тебя. Я справилась с днем. Значит, я справлюсь и с ночью. И с завтрашним утром.
Она взяла его чемодан, подкатила к порогу и открыла дверь.
— Но ты, — она посмотрела ему в глаза. — Ты не справился и шести часов. Ты слабый, Глеб. Ты не уходишь. Ты сбегаешь.
Он стоял, сжимая остатки пирожка в руке, и молчал.
— Но я, — добавила она, и в голосе вдруг прорезалась та самая теплота, которая водила его с ума все двадцать лет, — я не держу зла. Возвращайся.
Он дернулся, чтобы войти, но она выставила руку.
— Только с одним условием.
— С каким? — прошептал он.
— Ты сам расскажешь Лере, что вернулся. Не в смс, не в записке. Позвонишь и скажешь в голос. Хочешь жить со мной — будь мужчиной. А тесто я и без тебя замешу.
Глеб посмотрел на ее руки, испачканные мукой (она так и не смыла ее до конца), на гору остывших пирожков. Он понял, что только что проиграл самый важный бой в своей жизни. Но выиграл всё.
— Хорошо, — выдохнул он, доставая телефон. — Я позвоню. Сейчас.
— Нет, — Лика мягко отобрала у него телефон. — Завтра. С утра. А сейчас иди мыть руки и съешь горячий пирожок. Я специально оставила в духовке. С вишней. Ты же любишь.
Он вошел в дом, пахнущий детством, уютом и счастьем, и понял, что никогда в жизни не был так глуп и так счастлив одновременно.
А Лика, закрывая за ним дверь, украдкой вытерла выступившую слезу. Не от горя. От облегчения.
Она выиграла этот день. И пирожки получились чертовски вкусными.