Валентина из соседней квартиры не красит волосы, не ходит к косметологу и носит одни и те же лоферы третий год. Но руки у неё такие, что я однажды не выдержала и спросила.
Валентина живёт этажом выше. Мы здороваемся у лифта, иногда стоим вместе на остановке. Я знаю про неё немного: работает в библиотеке, дочь уехала в Питер, муж умер лет пять назад. Она не из тех соседок, с которыми дружат. Просто рядом.
Я бы, наверное, так и здоровалась с ней по утрам, если бы не одно утро в марте.
Мы стояли на остановке, обе в перчатках — март в этом году был злой, ветер с реки. Подошёл автобус, Валентина сняла перчатку, чтобы приложить карту. И я увидела её руку.
Короткие ногти, покрытые чем-то неярким — то ли бежевым, то ли розовато-молочным. Кутикула ровная. Кожа вокруг ногтей гладкая, без заусенцев, без сухих полосок, которые у меня появляются к середине зимы и не уходят до мая. Рука была спокойная. Ухоженная — но не нарочито, не напоказ. Просто чистая, аккуратная рука женщины, которая за ней следит.
Валентине пятьдесят шесть.
Я убрала свою руку в карман и всю дорогу в автобусе думала о том, когда последний раз была на маникюре. Вспомнила. В январе. Перед днём рождения мужа, потому что шли в ресторан. До этого — в ноябре. Тоже перед чем-то. Я делала маникюр перед событиями. Как будто мои руки заслуживали внимания только тогда, когда на них кто-то будет смотреть.
Через неделю мы снова встретились у лифта. Я не выдержала.
— Валентина, можно странный вопрос?
Она подняла брови.
— У вас всегда такие руки?
Она посмотрела на свои пальцы, как будто впервые их увидела.
— Какие?
— Ухоженные.
Она засмеялась. Не смущённо, не кокетливо. Просто засмеялась.
— Я хожу на маникюр раз в три недели. Уже лет двенадцать.
Двенадцать лет. Я быстро посчитала. Ей было сорок четыре, когда она начала. Мужу тогда, видимо, поставили диагноз — или ещё нет. Дочь была подростком. Библиотека, дом, готовка, стирка, больница, снова дом.
— Почему именно маникюр? — спросила я.
Валентина нажала кнопку лифта.
— Потому что это час и двадцать минут, когда я сижу и ничего не делаю. Мне делают ноготки. Мне делают массаж рук. Я молчу, мастер молчит. Потом я выхожу и у меня красивые ногти.
Лифт приехал. Мы вошли. Она нажала пятый, я — четвёртый.
— Когда Серёжа болел, — сказала она тихо, — я каждый день делала что-то для кого-то. Для него, для Насти, для врачей, для документов. Руки были сухие, потрескавшиеся. Я мыла их по сто раз в день — палата, коридор, антисептик. Ногти ломались, я не замечала.
Она помолчала.
— А потом однажды в поликлинике, в очереди, посмотрела на свои руки и не узнала их. Это были руки старой уставшей женщины. Мне было сорок три.
Двери открылись на четвёртом. Я не вышла. Двери закрылись.
— Я записалась на маникюр в тот же вечер. Не потому что хотела быть красивой. А потому что хотела узнавать свои руки.
На пятом этаже она вышла, придержала дверь и сказала:
— Это единственное, что я делаю только для себя. Не для работы, не для Насти, не для памяти Серёжи. Мои руки — это моё. Час и двадцать минут в три недели — это моё.
Я спустилась обратно на четвёртый этаж по лестнице. Зашла домой. Сняла куртку. Посмотрела на свои руки.
Ногти разной длины. На указательном пальце правой руки — заусенец, который я дёргала весь день. Кутикула сухая и неровная. Крем на полке в ванной стоит с осени — наполовину полный, потому что я забываю.
Я забываю.
Не потому что мне не важно. А потому что у меня всегда есть что-то важнее. Мужу погладить рубашку. Дочери переслать ссылку. Маме позвонить. Отчёт доделать. Ужин приготовить. А руки — руки подождут. Руки подождут до ресторана, до дня рождения, до какого-нибудь события.
Валентина не ждёт события. Она приходит каждые три недели, садится в кресло и час двадцать минут молчит, пока кто-то бережно держит её руки. И выходит с чувством, что хотя бы это — для неё.
Я достала телефон и записалась к мастеру. Не потому что через неделю юбилей. И не потому что Валентина вдохновила, хотя вдохновила. А потому что я посмотрела на свои руки и поняла — я их давно не балую.
На следующее утро на остановке я стояла без перчаток. Было ещё холодно, но я всё равно вытащила руки из карманов. Валентина подошла, посмотрела на мои пальцы, ничего не сказала.
Через три недели мы снова стояли рядом. На мне были те же перчатки. Но я их сняла, чтобы приложить карту.
— О, — сказала Валентина.
Больше ничего.
Ногти у меня были короткие, покрытые чем-то неярким — то ли бежевым, то ли розовато-молочным. Кутикула ровная. Я узнавала свои руки.
Не потому что они стали моложе. Они не стали.
Потому что я впервые за долгое время посмотрела на них не перед событием, а просто так. И они были мои и я о них позаботилась.