В семье Марины и Евгения уже давно зрело напряжение, похожее на тлеющий под пеплом огонь, который вот-вот должен был вырваться наружу. Евгений, привыкший считать свою зарплату неприкосновенным личным пространством, искренне полагал, что забота о быте и ежедневных расходах — это исключительно женская прерогатива, данность, которая не требует обсуждения. Марина, в свою очередь, долго сносила такое положение вещей, стиснув зубы и стараясь не обращать внимания на его потребительское отношение. Однако в тот вечер её терпение, истончившееся до предела, дало трещину, и она твёрдо решила, что пора, наконец, поставить все точки над i, начав разговор, который должен был либо всё исправить, либо поставить в их отношениях жирный крест.
— Ты в своём уме? — рявкнул Евгений, с такой яростью отодвигая от себя пустую тарелку, что та едва не слетела на пол, жалобно звякнув о край стола. Ещё каких-то десять минут назад на ней аппетитно горкой возвышалась щедрая порция домашней запеканки, которую Марина старательно готовила весь вечер, вкладывая в неё всю свою душу и надежду на мирный ужин. Мужчина уставился на жену с искренним и даже немного театральным возмущением, будто она только что предложила ему добровольно спрыгнуть в кратер вулкана ради эффектного кадра для социальных сетей. — На какие такие продукты я должен скидываться? Это твоя квартира, и твои проблемы! Ты вообще соображаешь, что говоришь?
Марина, не проронив ни слова, сосредоточенно вытирала со стола крошки влажной тряпкой. Её лицо оставалось абсолютно бесстрастным — ни тени слёз, ни привычного закатывания глаз, ни той мелкой нервной дрожи в пальцах, которая обычно выдавала её волнение. Она просто спокойно смотрела на этого взрослого, тридцатилетнего мужчину, который, похоже, искренне верил, что его заработок — это исключительно личный фонд на новые запчасти для автомобиля и шумные посиделки с друзьями в баре. А её собственный, куда более скромный доход, по его странной логике, должен был каким-то чудесным образом покрывать все коммунальные платежи, покупку туалетной бумаги, шампуней и, разумеется, горячие ужины.
— Евгений, давай поговорим спокойно, — наконец произнесла Марина, опершись руками о столешницу и пристально глядя ему в глаза, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — За этот месяц я полностью оплатила свет, воду, интернет, и к тому же до отказа забила холодильник продуктами. А ты вчера, не спросив никого, купил себе элитный сыр, съел его один, даже обёртку не выкинул, оставив её на столе. Мы живём вместе, как семья, а не как соседи по коммуналке. Давай хотя бы попробуем как-то цивилизованно делить наши общие расходы.
Евгений фыркнул с таким презрением, словно был породистым жеребцом, которому внезапно предложили тащить тяжёлую крестьянскую телегу. Он резко, чуть не опрокинув табуретку, поднялся из-за стола, и его самолюбие в этот момент раздулось до размеров дирижабля. Его любимая, заученная наизусть фраза вылетела, как выстрел из пушки.
— Совсем обнаглела уже! — выдал он, сощурив глаза. — Я мужчина, чёрт возьми! Я должен чувствовать себя свободным, а ты пытаешься из меня все жилы вытянуть. Раз живём в твоей квартире, то будь добра, обеспечивай быт сама. Не нравится — могу собрать вещи и уйти. Что скажешь?
Он картинно замер в центре комнаты, поигрывая желваками и явно ожидая, что Марина сейчас кинется к нему на шею с извинениями, начнёт каяться и клясться, что готова работать в три смены, лишь бы её драгоценный супруг и дальше украшал собой обои в гостиной. Но вместо этого жена молча взяла его пустую тарелку, бесшумно подошла к раковине и включила воду, давая понять, что разговор окончен.
— Что ж, удачи, — бросила она через плечо, даже не обернувшись.
Евгения буквально перекосило от такой наглости. Он ожидал чего угодно — слёз, истерики, мольбы, но только не этого ледяного спокойствия. Он стремительно рванул в прихожую, громко топая, как обиженный подросток, схватил с вешалки свою куртку, с трудом влез в кроссовки, даже не развязав шнурки, и с силой дёрнул ручку входной двери.
— Я ухожу! К Андрею ночевать! — прокричал он в темноту коридора, уже стоя на пороге. — И пока ты не извинишься, меня не жди!
Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, заставив вздрогнуть стены старой квартиры, и с потолка в прихожей, словно подтверждая драматичность момента, откололась крошечная чешуйка побелки, медленно спланировав к видавшим виды балеткам Марины, стоявшим у самого порога. Женщина выключила воду. Внезапно наступившая тишина казалась почти осязаемой, нарушаемая лишь мерным, чуть слышным гулом старенького холодильника на кухне. Она вытерла руки о кухонное полотенце, сняла фартук и, пройдя в гостиную, достала из кармана джинсов телефон. Гудки на другом конце провода не заставили себя ждать.
— Мам, привет, это я, — произнесла Марина в трубку, и её голос звучал совершенно буднично, словно она обсуждала прогноз погоды, а не внезапный семейный скандал. — Ты не поверишь, но наш Евгений сегодня решил, видимо, поиграть в великого и независимого лорда. В общем, он мне только что заявил, что больше не собирается платить ни за коммуналку, ни за еду, аргументируя это тем, что квартира моя. И ушёл, хлопнув дверью, к своему другу Андрею.
На другом конце трубки раздался сочный, грудной смех Валентины Ивановны, который звучал так, будто женщина услышала лучшую шутку в своей жизни. Мать Марины была личностью выдающейся: всю свою трудовую жизнь она проработала в школьной столовой, где умела одним строгим взглядом усмирять разбушевавшихся старшеклассников, а в вопросах справедливости и распределения семейного бюджета обладала железной, непоколебимой волей.
— Ой, к Андрею своему умотал? — весело, с явным предвкушением в голосе переспросила Валентина Ивановна. — Ну-ну. Если мне не изменяет память, у Андрея диван старый, короткий и весь продавленный, а росточку в твоём императоре, если верить моему глазу, под два метра. Он там сегодня на пружинах поспит, и завтра сам прибежит назад как миленький. А мы к его возвращению тут небольшую встречу подготовим. Я как раз с дачи полный мешок картошки привезла. Жди гостей, дочка.
Тем временем Евгений, выместив свою обиду на хлопке двери, действительно оказался на продавленном диване в тесной однушке своего друга Андрея. Диван, казалось, впитал запахи всех минувших десятилетий — застарелую пыль и, возможно, кошачью мочу, — а из его недр предательски торчала коварная пружина, которая с особой жестокостью впивалась прямо ему в поясницу. Андрей, не обращая никакого внимания на страдания друга, сидел спиной к нему, увлечённо резался в очередную компьютерную игру и только изредка позёвывал. Евгений ворочался с боку на бок, злился на весь мир и чувствовал себя до глубины души обиженным и незаслуженно оскорблённым.
Утром он проснулся с тяжёлой, чугунной головой, ноющей спиной и диким, звериным голодом. Квартира Андрея не могла похвастаться богатыми запасами: на кухне нашёлся лишь засохший краюха хлеба и чайный пакетик, который, судя по виду, заваривали уже раз пять. С трудом одевшись, Евгений вышел на улицу, вдохнул свежий утренний воздух и, достав телефон, с надеждой набрал номер своей матери. Галина Сергеевна всегда была для него главной спасительной гаванью в трудные времена — женщина строгая, но сына любившая слепой и всепрощающей любовью. Он был уверен, что она его пожалеет, накормит и укроет.
— Алло, мам, привет, — как можно более жалобно протянул он в трубку. — Это я, Женя. Слушай, мы тут с Мариной сильно повздорили, я на пару дней к тебе заеду, если ты не против.
— А причина-то какая? — сухо и коротко спросила Галина Сергеевна. На заднем плане слышалось злобное шипение масла на сковороде и монотонный гул новостей по телевизору.
— Да она вообще, мам, края потеряла! — с нарастающим возмущением принялся объяснять Евгений. — Требует с меня часть зарплаты отдавать на какие-то там продукты и коммуналку. Я ей прямо так и ответил: «Квартира твоя — ты и плати». Ты представляешь?
В трубке на несколько секунд повисла гнетущая, почти звенящая тишина. Евгений даже отвёл телефон от уха и удивлённо посмотрел на экран, проверяя, не оборвалась ли связь. Галина Сергеевна, в отличие от сына, была женщиной абсолютно адекватной, никогда не витала в облаках и прекрасно знала реальную цену деньгам и домашнему труду.
— Значит, так, Евгений, слушай меня внимательно, — наконец произнесла мать, и её голос стал жёстким, сухим, как треск ломающейся сухой ветки. — Она тебе стирает, гладит рубашки, готовит горячие обеды каждый день, ты живёшь в её квартире, за аренду не платишь ни копейки, а свою зарплату спускаешь на свои прибомбасы для машины и пьянки с друзьями.
— Ну, мам, так я же мужчина! — попытался возразить он, чувствуя, как под ногами уходит земля.
— Нет, Женя, ты не мужчина, ты самый настоящий трутень, — отрезала Галина Сергеевна без капли сомнения в голосе. — И запомни раз и навсегда: если ты припрёшься ко мне сюда со своими вещами и намерением пожить, я тебя на порог не пущу. Замки в тот же день поменяю, а сама лягу костями на пороге, но не впущу. Ты мне здесь, балбес недоделанный, на хрен не сдался. Разворачивайся, иди к жене, кланяйся ей в ноги, извиняйся и все деньги, которые у тебя есть, на стол выкладывай. Это мой тебе последний совет.
Связь прервалась короткими, сухими гудками. Евгений тупо уставился на телефон, чувствуя, как реальность рушится вокруг него. Родная мать, его последняя надежда, фактически предала его. Он приуныл, но делать было нечего. Оставался только один путь — возвращаться к Марине. Диван Андрея с его коварными пружинами за ночь успел его окончательно доконать. Но самое главное — извиняться он не собирался ни в коем случае. Ни за что. Фигушки. Пусть она первая приползёт, когда поймёт, что мужчина в доме — это главный авторитет, без которого жить невозможно.
Шагая по лестнице к Марининой квартире, Евгений внешне пытался выглядеть хозяином положения, уверенным в своей правоте. На душе, правда, было муторно и неуютно, но он гнал от себя эти мысли.
«Всё-таки, правильно я её вчера поставил на место, — бормотал он сам себе, сжимая в кармане ключ от квартиры. — Придёт в себя, успокоится и поймёт, что я был прав. А то, понимаешь ли, часть зарплаты ей на хозяйство подай. Ещё чего не хватало. Совсем обнаглела!»
С этими громкими, самоуверенными мыслями, он повернул ключ в замке и довольно толкнул плечом дверь, заранее мысленно готовясь увидеть заплаканное, несчастное лицо жены. Он ожидал увидеть виноватый взгляд исподлобья и услышать предложение пообедать. Вольяжно переступив порог, Евгений небрежно скинул кроссовки и щёлкнул выключателем в прихожей, разгоняя полумрак. Однако вместо виноватой Марины его взору предстало нечто, от чего он попятился назад, больно ударившись спиной о косяк.
Прямо перед ним, развалившись на коврике, сидел огромный ньюфаундленд, который походил на небольшой, мохнатый холм из густой чёрной шерсти. Из его квадратной, как у игрушечного медведя, башки свешивался длинный, розовый язык цвета бледной фуксии, который слегка подрагивал от спокойного дыхания. Пёс выглядел как воплощение философского спокойствия: его лапы, толщиной с хорошее бревно, были сложены перед собой, а влажный нос тихо посапывал. Весу в этой тушке было не меньше восьмидесяти килограммов. Он медленно, словно нехотя, моргнул и шумно выдохнул, обдав Евгения лёгким запахом собачьей шерсти и сухого корма.
Евгений отшатнулся, едва не слетев с вешалки, а его глаза округлились до невероятных размеров, став похожими на две медные монеты. В тот же миг из кухни, сияя, в цветастом фартуке выплыла его тёща, Валентина Ивановна. Она выглядела так, будто только что выиграла в крупную лотерею.
— Ой, Евгеньич, привет, сыночек! — пропела она радостно, вытирая мокрые руки о полотенце. — А я вот решила к вам в гости заскочить, соскучилась. Мариночка мне пожаловалась, что ты на хозяйство не скидываешься. Вот я и решила привезти тебе главного бухгалтера. Познакомься, это наш Барс. Если твоя совесть за эту неделю так и не проснётся, я оставлю его вам насовсем. Ему как раз понравилось в городе — говорит, в музеи хочет сходить, по паркам погулять.
Евгений застыл, медленно осознавая, что его обложили со всех сторон, как волка в загоне. Барс, услышав своё имя, неторопливо поднялся, издав недовольный вздох, и продемонстрировал свои габариты небольшого пони. Затем он вальяжно подошёл к Евгению, обнюхал его брошенную на пол куртку, а после поднял голову и посмотрел на зятя так пристально и выразительно, будто оценивал его финансовую состоятельность и платёжеспособность.
— Как — насовсем? — выдавил из себя растерянный Евгений, отступая на шаг. — Вы что, шутите? Или издеваетесь? Убирайте немедленно эту собаку, у меня аллергия и сильный стресс!
— Глупости, Евгеньич, — звонко и бодро отрезала Валентина Ивановна, ловко оттесняя его от входа. — Аллергия и стресс у нас лечатся исключительно финансовой ответственностью. Быстро мой руки, зятёк, и иди за стол. Я тут макароны по-флотски сварила, тёпленькие ещё.
Весь оставшийся вечер Евгений провёл в состоянии сжатой пружины, постоянно оглядываясь через плечо. Барс, к его удивлению, не проявлял ни малейшей агрессии, но при этом он был буквально везде — огромное, мохнатое и дышащее препятствие, которое постоянно оказывалось у него на пути. Марина, как ни в чём не бывало, пила чай на кухне, обсуждала с матерью какие-то кулинарные рецепты и даже пару раз улыбнулась мужу, но в этой улыбке Евгений почувствовал что-то новое, твёрдое и непоколебимое. Он пару раз пытался заикнуться о том, чтобы собака завтра же исчезла, но Валентина Ивановна лишь отмахивалась от него, как от надоедливой мухи, заявляя, что Барс теперь полноценный и полноправный член их семьи.
На следующее утро началось то, что позже сам Евгений в узком кругу друзей назовёт не иначе как «финансовым апокалипсисом» или «преисподней». Проснувшись, он, по старой привычке, бодро пошлёпал босиком на кухню, чтобы начать день с привычного ритуала: открыть холодильник, стянуть Маринин клубничный йогурт, отрезать толстый, аппетитный кусок колбасы, соорудить гигантский бутерброд и с наслаждением умять его под утренние новости. Но на границе коридора, ведущего в кухню, его ждала непреодолимая, как скала, преграда. Барс. Собака сидела прямо посередине дверного проёма, словно пушистый гранитный валун. Он не рычал, не скалил свои внушительные зубы, не вставал. Он просто сидел, молчаливый и монументальный, закрывая собой проход. Слева от его мощного торса была дверная коробка, справа — стена. Зазор оставался лишь для очень худой кошки, но не для взрослого мужчины.
— Эй, Барс, дай пройти, — неуверенно попросил Евгений, пытаясь протиснуться в щель. Барс в ответ лишь басовито вздохнул. Этот звук был похож на то, как старый паровоз выпускает пар перед отправлением. Чуть сместив свой массивный корпус, пёс окончательно перекрыл проход, превратившись в мохнатую стену. Евгений сунулся вперёд, надеясь протиснуться, но с глухим стуком упёрся животом в жёсткую, густую шерсть. Собачья голова медленно поднялась, и два чёрных, проницательных глаза уставились прямо в самую душу Евгения. В этом взгляде читалось спокойное, но непоколебимое: «Стоять, не пройдёшь».
Из кухни, где звенела посудой Марина, раздался её невозмутимый голос:
— Женя, имей в виду, Барс у нас очень принципиальный пёс. Он с полкилометра чует, когда человек пытается взять чужую еду без разрешения или без оплаты. Доступ к холодильнику сегодня, так уж вышло, платный.
Евгений побагровел до корней волос от такой наглости.
— Это что за цирк? Вы с матерью совсем с ума сошли? — заорал он, яростно топая босой ногой по полу. — Я в своём доме, и я хочу есть!
— В моём доме, — спокойно, но твёрдо поправила Марина из кухни, даже не повышая голоса.
Барс, словно подтверждая её слова, зевнул. Его огромная пасть открылась так широко, что Евгений мог с ужасом разглядеть в деталях внушительные, белоснежные клыки и шершавый розовый язык размером с хорошую лопату. Собака захлопнула пасть с таким отчётливым, сухим щелчком, будто захлопнулась дверца стального сейфа. Евгений, ошарашенный, сделал шаг назад. Его предательски заурчавший желудок, казалось, требовал немедленных действий, напоминая ему о том, что он не ел ничего со вчерашнего дня. Он вспомнил ужасный диван Андрея, сухой хлеб и гневные угрозы собственной матери. Выбора не оставалось — пришлось капитулировать.
Сдерживая кипящую злость, он достал из кармана домашних штанов телефон и, нервно стуча пальцем по экрану, открыл банковское приложение. Через секунду из кухни раздался мелодичный пик Марининого телефона.
— Ого, — весело прокомментировала Марина. — Тысяча рублей пришла. С пометкой «на продукты». Какой ты у нас молодец, Женя!
Барс, словно услышав и поняв, что транзакция прошла успешно и условия выполнены, лениво и тяжело поднялся, вильнул хвостом и важно отошёл в сторону, уступая дорогу. Евгений, чувствуя себя самым униженным добытчиком на планете, пулей метнулся к холодильнику, схватил первое, что попалось под руку — тот самый йогурт и кусок колбасы, — и захлопнул дверцу, тяжело дыша.
Но если Евгений наивно полагал, что, заплатив одну тысячу рублей, он раз и навсегда откупится от проблем, он жестоко и глубоко ошибался. Собака-коллектор только начинала свою работу и, похоже, не собиралась останавливаться на достигнутом. Вечером, вернувшись с работы измотанным и злым, Евгений мечтал только об одном: рухнуть на мягкий диван, взять джойстик и с головой уйти в любимую видеоигру, забыв обо всех дневных неурядицах. Он плюхнулся на подушки, схватил контроллер и нажал кнопку включения телевизора. Экран приветливо загорелся, и Евгений уже предвкушал захватывающий уровень своей любимой стратегии, как вдруг в комнату неторопливо, вразвалочку вошёл Барс.
Пёс с грацией, которую трудно было заподозрить в его медвежьей породе, подошёл к телевизору и с тяжёлым вздохом улёгся прямо на полу перед экраном, перекрывая своей широкой спиной нижнюю часть изображения от одного края до другого. Все персонажи игры теперь весело бегали и сражались где-то за мохнатыми собачьими ушами и лопатками.
— Фу! На место! — взревел Евгений, вскакивая с дивана. — Отойди, кому сказал!
Барс даже ухом не повёл. Он словно превратился в статую, лишь удобнее положил свою тяжёлую голову на передние лапы и прикрыл глаза, демонстрируя полнейшее безразличие к эмоциональным всплескам зятя. Евгений, окончательно потерявший терпение, схватил первую попавшуюся диванную подушку и с силой запустил её в собаку. Подушка мягко, с глухим стуком отскочила от густой чёрной шерсти, как от упругого батута, и бесшумно упала на пол. В ответ на эту выходку пёс лениво приоткрыл один глаз, смерил Евгения взглядом, в котором читалось глубочайшее презрение и сожаление о его воспитании, и снова погрузился в сон.
В дверях гостиной тут же возникла Валентина Ивановна, в руках она держала старую лейку для полива цветов.
— Чего это ты так раскричался, Евгеньич? — поинтересовалась она с самым невинным видом, делая вид, что не понимает причины его ярости, и неторопливо направляясь к фикусу в углу.
— Уберите свою собаку, он мне весь экран заслонил! Я играть не могу! — взвизгнул Евгений, тыкая пальцем в мохнатую стену, перекрывающую обзор.
— Понимаешь, зятёк, в чём дело, — задумчиво произнесла Валентина Ивановна, поставив лейку на подоконник и с улыбкой взглянув на него. — Барс у нас пёс деревенский, но очень экономически грамотный. У него собственная логика на всё. Он считает так: раз ты за свет и интернет в этом месяце не заплатил ни копейки, то и развлекаться тебе, выходит, не положено. Незачем электричество на пустые забавы жечь. Вот он и экономит ресурс телевизора, так сказать, заботится о семейном бюджете.
Евгений задохнулся от возмущения, слова застряли у него в горле. Он попытался заглянуть поверх собаки, садился на спинку дивана, вытягивал шею, но мохнатая преграда была непреодолима. Игра на экране продолжалась где-то за пушистым горизонтом, а он мог слышать лишь звуки выстрелов и шагов, не видя происходящего.
— Это шантаж! Прямой и неприкрытый шантаж! — прошипел он, яростно сжимая джойстик и силой надавливая на кнопки, будто это могло каким-то чудом сдвинуть собаку с места.
Валентина Ивановна лишь пожала плечами и, ни слова не говоря, удалилась обратно на кухню, оставив его наедине с его фрустрацией. Евгений продолжал сопеть, злиться, нервно дёргать ногами и безуспешно пытаться отодвинуть пса. Прошло пятнадцать мучительных минут. Экран призывно мерцал, показывая лишь разрозненные куски интерфейса поверх тела ньюфаундленда. Нервы Евгения сдали окончательно. Он резко схватил телефон, трясущимися руками открыл приложение банка. На этот раз сумма перевода была значительно крупнее — он, скрипя зубами, отправил четыре тысячи рублей, предназначенных для оплаты интернета и коммунальных счетов, что он так долго и упорно откладывал.
В ту же секунду в кармане Марины, которая в это время мыла посуду на кухне, коротко пискнул телефон, оповещая о поступлении средств. Через мгновение в гостиную заглянула жена.
— Ого! — удивлённо воскликнула она, заглядывая в экран. — Целых четыре тысячи, да ещё и с пометкой «за свет и интернет». Спасибо, Женя, ты сегодня просто чудо. Барс, пойдём, мальчик, я тебе ушко почешу.
Услышав знакомые слова и ласковый голос, собака тут же хрипло вздохнула, тяжело поднялась, стряхивая с себя невидимую пыль, и, виляя хвостом, важно потопала за Мариной на кухню. Телевизор, наконец, был полностью освобождён. Евгений, обессиленный и опустошённый, бессильно сел на диван, нажал на паузу и с горечью понял, что радости от игры он больше не испытывает. Вместо азарта остался лишь противный привкус унижения.
На третий день пребывания Барса в квартире Евгений решил, что так просто, без боя, он не сдастся. В его голове, помутившейся от злости и голода, созрел коварный план. Если эти две женщины думают, что могут дрессировать его как нашкодившего щенка, он им покажет свою независимость и гордый характер. Вечером, вернувшись с работы, он демонстративно, не заходя на кухню, где вкусно пахло запечённой курицей с чесноком, которую приготовила тёща, проследовал в гостиную. Усевшись поудобнее в кресле, он достал телефон и, не глядя на цены, заказал себе огромную и дорогую пиццу на тонком тесте с двойной пеперони, ветчиной и сырным бортиком.
— Не собираюсь я принимать никаких подачек от этих шантажисток, — зло бормотал он себе под нос, ожидая курьера. — Сам в состоянии себя прокормить, без всяких там собачьих сборов.
Примерно через час раздался долгожданный звонок в дверь. Евгений пулей вылетел из комнаты, расталкивая всё на своём пути. Курьер, увидев краем глаза выглядывающую из коридора огромную чёрную тушу Барса, инстинктивно попятился и, как можно быстрее сунув горячую картонную коробку в руки Евгения, забрал деньги и, не оглядываясь, помчался вниз по лестнице.
Евгений, чувствуя себя победителем, с видом триумфатора внёс драгоценную коробку в гостиную и с победным стуком водрузил её на журнальный столик. Аромат горячего расплавленного сыра, пряного томатного соуса и копчёных колбасок мгновенно заполнил всё пространство комнаты. Пицца выглядела настолько аппетитно, что у Евгения непроизвольно потекли слюнки. Торопясь, словно опаздывающий на поезд пассажир, он рванул в ванную, чтобы вымыть руки, второпях оставив коробку на краю стола, не подумав о том, что Барс может учуять запах.
Когда же он, предвкушая первый хрустящий кусочек, вернулся в комнату, его взору предстала картина, достойная кисти какого-нибудь современного мастера эпохи Возрождения. Барс стоял на задних лапах, передними опершись о край стола, и держал свою тяжёлую, как пудовая гиря, голову прямо на закрытой коробке с пиццей. Он не скулил, не лаял и даже не пытался схватить еду. Этот мохнатый гигант просто неподвижно замер, глядя на коробку с нескрываемым интересом. Евгений замер как вкопанный. Из-под чёрных, влажных брылей ньюфаундленда на белый картон медленно, но с неотвратимой настойчивостью, стекала густая, блестящая слюна. Собака, очевидно, тоже очень сильно хотела пиццу, но, будучи хорошо воспитанной, держалась из последних сил, глядя на Евгения бесконечно печальными и в то же время полными непоколебимой решимости глазами.
— Ты с ума сошёл? Что ты делаешь? — взвыл Евгений, бросаясь к столу и пытаясь выдернуть коробку из-под собачьей челюсти.
Однако голова Барса, весившая не меньше десяти килограммов, лишь усилила давление вниз. Картон под его мощным подбородком начал предательски сминаться, издавая жалостливый хруст. Ещё пара секунд такого давления — и подбородок пса просто продавит коробку прямо в центр аппетитной пеперони.
Из коридора тут же раздался бодрый и жизнерадостный голос Валентины Ивановны:
— Евгеньич, сынок, ты ведь знаешь наши правила: в этом доме всё общее и делится поровну. В семье эгоизм и крестьяничать запрещено. Либо ты скидываешься на общий бюджет питания, либо Барс поможет тебе освободиться от ужина. Поверь мне, я бы на твоём месте не тянула — под слюнями картон размокает очень быстро.
Евгений стоял над столом, беспомощно и растерянно хлопая глазами. Божественный аромат горячей пиццы сводил его с ума, заставляя желудок издавать голодные рулады. Он смотрел на собаку. Собака, не отрываясь, смотрела на него. В её тёмных, влажных глазах не было ни тени сомнения или колебания. Барс был готов пожертвовать своей мокрой шерстью и съесть всю двойную пеперони вместе с картонной упаковкой, лишь бы соблюсти принцип справедливости.
В эту секунду Евгений, наконец, до конца осознал весь трагизм своего положения. Уйти к матери не получится — она совершенно ясно и недвусмысленно намекнула ему про смену замков. Андрей, его друг, больше не отвечал на его звонки, видимо, устав от нытья. В квартире у жены его просто загнали в угол, обложив флажками со всех сторон, как норовистого быка. Если его сумасшедшая тёща действительно оставит этого собачьего коллектора в квартире насовсем, он попросту лишится покоя: не будет доступа к дивану, нормального прохода к ванной и туалету, еды и, в конечном счёте, останется без нервной системы. Его будут просто давить финансово за каждый шаг.
Он уныло опустил плечи, признавая своё поражение. Пицца пахла божественно. Желудок устроил настоящий, провокационный бунт, заставляя его забыть о гордости. Евгений обречённо достал телефон, трясущимися пальцами открыл приложение банка, зашёл в раздел своих тайных сбережений, которые он любовно называл «на новые диски», взглянул на скромную сумму и вздохнул так глубоко и горестно, будто собирался броситься с высокого обрыва в ледяную воду. В глазах Барса на мгновение мелькнула неподдельная, почти человеческая жалость, но она тут же сменилась чувством непоколебимого долга. А Евгений, скрипя зубами до хруста, выбрал контакт «Жена Марина» и, зажмурившись от боли, набрал сумму, которая составляла ровно половину его заначки. Перехватив дух, он нажал кнопку «перевести».
Телефон тонко и пронзительно пискнул, возвещая об успешной операции. На экране Марининого смартфона, спокойно лежащего на кухонном столе, тут же высветилось пуш-уведомление. Марина мельком взглянула на экран, и её брови от удивления поползли вверх.
— Ой, мама! — радостно воскликнула она, не скрывая торжества в голосе. — Там нам от Евгения на целых полгода вперёд на хозяйство пришло! Даже на новые обои в прихожей хватит.
Собака, казалось, только и ждала этой сакраментальной фразы. Испустив очередную обильную порцию слюны, которая растеклась по картону неаппетитной лужей, Барс нехотя убрал свою тяжёлую башку от коробки с пиццей. Словно контрольным выстрелом в этой битве стал его звонкий, раскатистый чих, который мелким дождиком забрызгал всё в радиусе полуметра. Затем пёс с довольным видом отряхнулся, вильнул хвостом и, потеряв к итальянскому блюду всякий интерес, неторопливо отчалил в сторону прихожей, провожаемый яростным взглядом Евгения.
Евгений, чувствуя полное опустошение, без сил опустился на стул. Он рывком, почти с агрессией, открыл помятую, обтекающую слюнями коробку. Пицца оказалась невредимой и всё так же источала умопомрачительный аромат. Он жадно впился зубами в тёплый, сочный кусок, ощущая во рту не только вкус расплавленного сыра и пеперони, но и явный привкус горького, унизительного поражения. И вместе с этим — странное, ничем не объяснимое чувство облегчения. Больше не нужно было прятаться по углам, воровать колбасу и делить полки в холодильнике. Всё было кончено.
В этот момент из кухни вышла Валентина Ивановна, всё ещё вытирая руки о цветастый фартук. Она подошла к прихожей, где Барс уже сворачивался калачиком на коврике, ласково потрепала его за густой чёрный загривок и, бросив взгляд на зятя, который сидел с задумчивым, почти философским видом и жевал пеперони, понимающе подмигнула ему.
— Ну вот, Мариночка, — сказала она, обращаясь к дочери, которая тоже вышла в гостиную. — А ты мне говорила, что он безнадёжный. Видишь, как у Евгения совесть-то быстро проснулась, когда правильная мотивация появилась. Барс, собирай свои игрушки, — скомандовала она собаке. — Вахта наша окончена. Поехали домой, на дачу. Там дождиком уже запахло. А зять у нас, как выяснилось, оказался на редкость понятливым. Дрессировке поддаётся просто отлично.
Евгений, всё ещё жуя, буркнул что-то неразборчивое и сделал приглашающий жест рукой в сторону пиццы, призывая всех присоединиться. Марина молча подошла к столу, забрала его пустую кружку и поставила перед ним полный стакан холодного компота — без упрёков, без лишних слов и нравоучений. Просто теперь в этом доме были установлены новые, железные правила, и гарантом их соблюдения всегда мог стать этот восьмидесятикилограммовый пушистый аргумент по кличке Барс.